Путешественница. Книга 2. В плену стихий - Гэблдон Диана - Страница 72

— Кстати, о Шотландии. Твой печатный станок остался на хранении в Эдинбурге. Мы можем выписать его оттуда, если осядем в одном из больших американских городов.

Джейми встрепенулся и вскинул глаза.

— Ты правда считаешь, что там можно будет заработать на жизнь типографским делом? Там что, есть большие города? Это ведь только в городах с многочисленным населением возникает надобность в печатниках и книготорговцах.

— Уверена, это было бы возможно. В Бостоне, Филадельфии… В Нью-Йорке, думаю, пока еще нет. Может быть, в Уильямсбурге. Точно не скажу, но там наверняка есть несколько населенных пунктов, достаточно больших, чтобы у них возникла надобность в типографии. Особенно это касается портов.

Мне вспомнились набранные крупным текстом объявления, оповещающие о датах погрузки, разгрузки, прибытия и отбытия судов о местах, где покупатели могут приобрести колониальные товары, а сошедшие на берег моряки отдохнуть и развлечься так, как того просит душа. В Гавре ими были обклеены стены каждой припортовой таверны.

— Ну, — Джейми задумчиво хмыкнул, — если бы нам удалось это устроить…

Он засунул дольку в рот и принялся неторопливо жевать.

— А как насчет тебя? — неожиданно спросил он.

— Что насчет меня?

Его глаза сосредоточились на моем лице.

— Подходит ли это тебе — отправиться в такое место? — Джейми снова опустил глаза, старательно отделяя следующую дольку. — Ведь у тебя есть и свое дело, а? — Он снова взглянул на меня и криво улыбнулся. — Я еще в Париже усвоил, что не могу удержать тебя от этого. Вопрос в том, сможешь ли ты быть целительницей в колониях.

— Думаю, что смогу. В конце концов, больные и раненые встречаются везде, куда ни отправишься, — медленно ответила я и посмотрела на него с любопытством. — Ты очень странный мужчина, Джейми Фрэзер.

Он рассмеялся и проглотил остаток апельсина.

— Странный, вот как? И что ты под этим подразумеваешь?

— Фрэнк любил меня, — медленно произнесла я. — Но во мне были… некоторые стороны, что ли… с которыми он не знал, что делать. Нечто такое, неотделимое от меня, чего он не мог понять, а может быть, это просто его пугало. Ты — совсем другое дело.

Он склонился над следующим апельсином, ловко очищая кортиком кожицу, однако от меня не укрылась легкая улыбка, тронувшая уголки губ.

— Нет, англичаночка, в тебе меня ничто не пугает. Точнее, пугает, но только одно: как бы ты не погубила себя своей неосторожностью.

Я фыркнула.

— Меня, между прочим, пугает в тебе то же самое, но, по моему разумению, с этим все равно ничего нельзя поделать.

— И ты считаешь, что раз с этим ничего не поделаешь, то не стоит и волноваться?

— Никто не говорит, что не стоит волноваться, — или ты думаешь, что я не волнуюсь? Но ведь ты и правда ничего не можешь поделать.

Он явно хотел выразить несогласие, но потом передумал, снова рассмеялся и сунул мне в рот дольку апельсина.

— Может, и так, англичаночка, а может, и нет. Но я живу на свете уже достаточно долго, чтобы понять, что на самом деле это не столь уж важно. До тех пор, пока я могу любить тебя.

Поскольку мой рот был полон апельсинового сока, я лишь удивленно вытаращилась на него.

— А я тебя люблю, — тихо сказал Джейми.

Он наклонился над койкой, поцеловал меня нежными теплыми губами и ласково прикоснулся к моей щеке.

— Отдохни, — велел он. — А потом я принесу тебе поесть.

Я проспала несколько часов и проснулась по-прежнему в лихорадке, но ужасно голодная. Джейми притащил мне какое-то варево, состряпанное Мерфи, — густую, маслянистую зеленую похлебку с сильным запахом шерри — и, невзирая на мои протесты, настоял на том, чтобы кормить меня с ложки.

— У меня есть совершенно здоровая рука, — сердито возражала я.

— Ага, я видел, как хорошо ты ею владеешь, — отозвался Джейми, заткнув мне рот ложкой, — Если ты станешь орудовать ложкой так же ловко, как той иголкой, то прольешь все себе на грудь, кулинарный шедевр пропадет понапрасну и Мерфи за такое транжирство проломит мне башку черпаком. Давай открывай рот.

Что мне оставалось делать? Возмущение постепенно таяло, превращаясь с каждой ложкой супа в нечто вроде теплого, убаюкивающего оцепенения. Пустой желудок, благодарно откликаясь на наполнение, даже каким-то образом способствовал облегчению боли в руке.

— Ну что, может, добавки? — спросил Джейми. — Тебе нужно набираться сил.

Не дожидаясь ответа, он открыл присланную Мерфи супницу и снова наполнил плошку.

— Где Измаил? — осведомилась я, воспользовавшись коротким перерывом.

— На задней палубе. Создается впечатление, что под палубами ему не по себе, и мне трудно его винить, памятуя о рабах, виденных в Бриджтауне. Я велел Мейтленду повесить ему гамак.

— Думаешь, это безопасно — оставлять его без присмотра? И что это за суп?

После первой ложки на языке осталось приятное, тающее ощущение, со второй я ощутила вкус в полной мере.

— Черепаховый. Прошлой ночью Штерн поймал большую морскую черепаху. Он обещал сохранить панцирь: из него можно сделать прекрасные гребни для твоих волос.

Джейми слегка нахмурился, задумавшись то ли о любезности Лоренца Штерна, то ли об Измаиле.

— Что же до Измаила, то он не оставлен без присмотра. За ним приглядывает Фергюс.

— У Фергюса медовый месяц, — напомнила я. — Не стоило заставлять его делать это. А что, суп и вправду черепаховый? Никогда раньше не пробовала. По-моему, просто чудесно.

Джейми ничуть не растрогало упоминание об особом статусе Фергюса.

— Думаю, парень женился надолго и успеет еще натешиться, — заявил он. — Ничего с ним не случится, если он проведет одну ночку, не снимая штанов. Говорят, что воздержание добавляет сердцу стойкости.

— Вздор! — возразила я, уклоняясь от ложки. — Тщетная надежда. Если воздержание и добавляет чему-то стойкости, то вовсе не сердцу, а тому, чему и положено стоять.

— Слова, совершенно неподобающие уважаемой замужней женщине, — с укором сказал Джейми, засовывая ложку мне в рот. — И добавлю, опрометчивые.

— Опрометчивые? — удивилась я.

— Это небольшое испытание моей стойкости, — спокойно пояснил он, зачерпывая из тарелки. — Сидишь тут, понимаешь, с распущенными волосами и торчащими сосками размером с вишни.

Я непроизвольно посмотрела вниз, и следующая ложка угодила мне в нос. Джейми щелкнул языком и, подхватив тряпицу, быстро промокнул мне грудь. Вообще-то моя рубашка и вправду была из очень тонкого хлопка и, даже будучи сухой, ничего особенно не скрывала.

— Можно подумать, будто ты их раньше не видел, — огрызнулась я.

— Я пью воду каждый день с тех пор, как меня отняли от груди, — напомнил Джейми. — Однако из этого не следует, что я никогда не испытываю жажды. — Он взялся за ложку. — Хочешь еще немножко?

— Нет, спасибо, — ответила я, увертываясь. — Чего мне хочется, так это услышать побольше о твоей стойкости.

— Сейчас не время, ты ведь больна.

— Мне гораздо лучше, — заверила я Джейми. — Можно взглянуть?

На нем были просторные, похожие на подштанники холщовые матросские штаны, в которых запросто можно было спрятать три мертвые кефали без всякого вреда для мужской стойкости.

— Нет, нельзя! — смущенно пробормотал он. — Ты что, сюда же в любой момент кто-то может войти. И потом, я не думаю, что от этих погляделок будет хоть какой-то толк.

— Но ты не можешь утверждать это, пока я не поглядела. Кроме того, никто не мешает тебе закрыть дверь на засов.

— Запереть дверь? Интересно, зачем? Неужто я похож на мужчину, способного воспользоваться беспомощностью женщины, которая мало того что ранена и горит в лихорадке, так еще и пьяна? — спросил он, но тем не менее встал.

— Это кто это «пьяна»? — возмутилась я. — Ничего подобного! Где это видано, чтобы кто-нибудь напился пьян с черепахового супа?

Правда, даже утверждая это, я чувствовала, что приятное тепло в животе распространяется куда-то вниз, в область между ног, а в голове появилась необычайная легкость, вроде бы не относящаяся к симптомам лихорадки.