Пророчество: Пророчество. Враг моего врага. Понять пророка. Аз воздам. - Горъ Василий - Страница 182

В самой деревне воинам коггана сначала, видимо, везло – наткнувшись на тела нескольких унгов, преимущественно женщин и детей, Коготь сначала воспрял духом, но вскоре и этой жалкой вспышке радости суждено было испариться: живых нормов не было и тут, а следы жуткой твари попадались практически у каждого дома, взятого штурмом…

Живого мальчишку – унга обнаружил Хват, испуганно озиравшийся вокруг с того самого момента, как они вошли в деревню: пацан, которому вряд ли исполнилось больше двенадцати лет, лежал без сознания под телом одного из нормов, сжимая в руке обагренный кровью меч. Мстительно ухмыляясь, Хват вытащил нож и попытался растормошить безвольное тело, чтобы насладиться страхом умирающего в его руках унга. Но через несколько мгновений замер, глядя за плечо Мифора квадратными от страха глазами. С трудом развернувшись на месте и выхватив неподъемный меч, Коготь с трудом поймал взглядом то, что так напугало этого, в общем–то далеко не трусливого воина, и на мгновение оцепенел: черное, с ног и до головы залитое кровью чудовище, показавшееся из–за угла ближайшей избы, явно искало очередную жертву!

Вспоминать о том, как три воина, прикрываясь безвольным телом мальчишки от озверевшего от жажды крови животного, пятились до самого лагеря, было стыдно. Но в том состоянии, в котором они тогда находились, справиться с боевым псом у них не было ни одного шанса: от брошенных нетвердыми руками метательных ножей чудовище увернулось играючи. А перед самым лагерем, услышав крик Кривого Когтя, на который к нему побежали несколько солдат, оно просто исчезло. Чтобы вернуться ночью. За этим мальчишкой. И пленницами…

Глядя на вьюки с драгоценностями, Мифор мрачно кусал губы: с одной стороны, с четырнадцатью воинами, оставшимися под его началом, можно было бы еще раз напасть на деревню, попытаться вернуть сбежавших женщин и отомстить проклятым унгам. Но деморализованные смертью коггана солдаты вряд ли справились бы и с десятком воодушевленных победой горцев, а вероятность того, что выжившие враги послали гонцов в соседние селения, была слишком высока. А значит, надо было уходить: чего–чего, а мстить за своих унги умели как никто другой. С другой стороны, возвращаться после такого поражения – значило лишиться малейших перспектив на карьеру у любого коггана: пятно на репутации смыть, увы, невозможно… Унести такую кучу драгоценностей по горным тропам было тоже нереально – груз, неподъемный для двух с лишним сотен пленниц, для пятнадцати воинов был вообще запределен…

– Возьмем часть, остальное спрячем… – прошептал стоящий рядом Хват. – И, если получится, вернемся… А если нет… Этого нам хватит, чтобы безбедно жить до самой смерти… Жаль, конечно, что так получилось… Но… у нас нет другого выхода, командир… Если в деревне осталось хоть десятка два мужчин, то нам надо поскорее уходить – наверняка они послали за помощью… Еще день, от силы два, и нам на хвост сядут их следопыты… А от отряда воинов мы не уйдем… Тем более с грузом… Да и женщин ловить – трата времени… поймаем двоих, троих… Да и разбиваться нельзя – чудовище может вернуться, и мы еще кого–нибудь потеряем…

Слушая Хвата, Мифор все больше и больше мрачнел, но мнение старого товарища было не лишено логики, поэтому, сдержав в себе вспышку гнева, он тяжело вздохнул, повернулся к сбившимся в кучу солдатам и устало произнес:

– Берем из этой кучи столько, сколько сможем донести до Нормонда. Остальное спрятать, скажем, вон в той расщелине и завалить камнями… Мы уходим…

Глава 31

Принц Голон Крыса

Ждать прихода Седого было невыносимо: ненависть к человеку, который осмелился угрожать смертью ему, принцу и наследнику короля Гвалии, за время, проведенное в монастыре, превратилась в маниакальное желание любой ценой уничтожить этого зарвавшегося выскочку. С другой стороны, те два часа, которые Голон проводил с ним еженедельно, были единственным временем, которое не было заполнено изнурительными тренировками: жалкие перерывы на прием пищи и тяжелое забытье, называемое тут сном, в расчет можно было не брать. Единственный воспитанник монастыря, который получил место не в результате тяжелого конкурса, а по протекции отца, с первых же часов пребывания за его стенами получил статус изгоя. После нескольких попыток разобраться с насмехающимися над ним «товарищами» принц с удивлением понял, что уровень его боевой подготовки не позволяет ему отомстить даже тем монахам, которые были лет на пять младше, – выносливые, жилистые, резкие и жесткие мальчишки справлялись с ним играючи, даже не сбивая себе дыхания. Отправленный на обучение в группу ребят, еле достигших тринадцати весен от роду, Голон просто старался выжить – тренироваться спустя рукава не получалось, но и вкладывать душу, как все окружающие его парни, в отработку того материала, который в него вдалбливали преподаватели, у него не было ни малейшего желания. Он мечтал о побеге… И о женщине, которая осталась в той, прекрасной и полузабытой жизни на воле..

Свидание с Седым, все время которого, как обычно, посвящалось изучению дисциплин, необходимых будущему монарху для грамотного управления страной, как ни странно, вышло совсем коротким. Принц успел прочитать две главы «Канона о взимании налогов», как телохранитель, восседавший в кресле напротив, вдруг поднес левую руку к лицу, словно рассматривая невзрачный, без единого драгоценного камня браслет, и, изменившись в лице, вскочил на ноги:

– На сегодня все… Мне пора… Оставшийся час потратишь на изучение двенадцатой главы… Потом тебя проводят в монастырь… Вопросы?

Согласно кивнув вслед выбившему плечом дверь в коридор Седому, принц удивленно присвистнул, отложил осточертевшую книгу на столик и, подбежав к окну, выглянул наружу… Там было весело: выбежавший из гостиницы воин сбил с ног не успевшего увернуться конюха, в несколько прыжков оказался у конюшни и, схватившись за кольцо, прибитое к ее двери, рванул его на себя. Дверь не шелохнулась! Отбросив в сторону вырванное с креплением кольцо, Седой в сердцах врезал ногой в створку и, отскочив в сторону от слетевшей с петель двери, исчез в полумраке. Не прошло и нескольких мгновений, как изнутри раздалось недовольное ржание взнуздываемого в спешке жеребца, потом причитание увидевшего разгромленную пристройку слуги и из конюшни вылетел здоровенный конь с бешено нахлестывающим его наездником…

Провожать взглядом своего врага принц не стал – вместо этого он воровато оглянулся, аккуратно выбрался на подоконник и, пользуясь тем, что внимание всех тех, кто находился во дворе, приковано к несущемуся по улице галопом коню, спрыгнул на крышу какой–то примыкающей к гостинице пристройки. Пробежав по ней в противоположную от конюшни сторону, Голон спрыгнув на землю, оглянулся по сторонам и, перемахнув через невысокий забор, вихрем понесся по переулку подальше от капитана Семиса и его людей…

От серого балахона воспитанника монастыря Тоинанг избавиться удалось только поздно вечером, в деревеньке, отстоящей от Мидуса, столицы Сол–мирра, на расстоянии добрых полутора дневных переходов. Вымотанный до предела многочасовой пробежкой, мокрый от пота принц пробрался во двор первой попавшейся крестьянской избы и, украв сушившуюся на веревке широченную мужскую рубашку, исчез в окружающем деревеньку лесу. Уворачиваясь от сучьев, так и норовящих выколоть ему глаза, Голон, на ходу стянув с себя пропотевшую тряпку, зашвырнул ее подальше в заросли дикого орешника и, наскоро ополоснувшись в первом попавшемся на пути ручье, натянул на себя еще влажную, но чистую и, главное, не бросающуюся в глаза рубашку. Потом всхлипнул, вспомнив об обещании отца лишить его прав на трон, еле удержал наворачивающиеся на глаза злые слезы и, закусив губу, выбрался на дорогу и перешел на бег. Терять время на то, чтобы сделать крюк через Дифею, не хотелось совершенно, тем более что двигаться на юго–восток, через территорию извечного врага Гвалии, было страшно, но другого варианта не попасться в руки людей капитана Семиса, наверняка отправленных на его поиски, не было. Еще принцу страшно хотелось есть. И поплакать: будущее, еще недавно такое безоблачное, теперь стало совершенно непредсказуемым. Отгоняя от себя то и дело появляющуюся мысль о возвращении, Голон на бегу мрачно раздумывал о том, что добраться до острова Черной Скалы без гроша в кармане будет проблематично. Но предвкушение встречи с Беатой, чей образ то и дело возникал перед его глазами, заставляло чаще биться сердце и ускорять и без того быстрый бег…