Эпицентр Тьмы - Махров Алексей - Страница 10

Старик понурил голову. И тихо продолжил:

– Но нашелся среди революционеров предатель. Сообщил он буржуям и империалистам, что все готово к революции, что идут уже по тайным тропам могучие отряды борцов, что в секретных местах встали уже засады, что по сигналу вся страна поднимется на борьбу. И испугались буржуи. И стали они просить помощи у врагов за океаном, чтобы уничтожили они наш вольный и свободный народ, чтобы снова не взвилось над землей знамя победы рабочих и крестьян. А в уплату обещали все наши леса, поля, заводы и недра. И заокеанские буржуи решили: смерть восставшим!

Хорошо, что тогда узнал об этом сам Дед Афган и велел срочно вывезти из крупных городов всех детей. А охранять их назначил своих самых верных соратников. Вот мы сюда и приехали, а родители ваши – революционеры – приняли смертный, неравный бой с черной вражеской силой. Заокеанских империалистов уничтожили, но и сами полегли в неравной борьбе… – Старик замолкает и смотрит куда-то вдаль, за горизонт…

– А дальше, ребята, вам лучше, – он подслеповато прищуривается, – вон, товарищ звеньевой расскажет. Он помоложе, да и память у него получше…

С этими словами старик машет рукой в мою сторону, а сам, тяжело опираясь на палку, медленно идет к машине. Двое тимуровцев заботливо поддерживают его под руки, а меня уже окружила толпа – да что «толпа»! – орда мальков:

– Товарищ звеньевой, а шведы – люди?.. Товарищ звеньевой, а на Зарнице страшно?.. Товарищ звеньевой, а вы диких бредунов живьем видали?.. Товарищ звеньевой, а золотая нашивка у вас за что?.. Товарищ старший звеньевой, а правда, что у финнов рога растут?..

И я отвечаю на весь этот водопад вопросов, который обрушивается на меня со скоростью пулеметной очереди. Шведы – люди, только плохие; на Зарнице страшно, но страх можно преодолеть, диких бредунов живьем видел, но недолго – не могут они пережить нашей встречи; золотая нашивка у меня за вторую Зарницу, где мы со звеном отбили атаку целой роты шюцкора, а то, что из всего звена выжил один я, мелким знать не обязательно; рога у финнов не растут.

Я отвечаю еще на добрую сотню вопросов, получаю приглашение на торжественный сбор, и, наконец, меня оставляют в покое, наедине с моими мыслями. А мысли все те же: зачем? Зачем меня вызвали в Главное Управление Тимуровского Комитета?

Впрочем, выяснилось это довольно быстро.

Хмурый тимуровец у входа в здание ГУТК тщательно проверил мои документы, на всякий случай уточнив:

– Волков Борис?

Кивком подтверждаю: да, мол, это я и есть.

– Проходите, вас ждут.

Лестница, ведущая на второй этаж, в конце которой уже трое тимуровцев – один другого здоровее. Увидев мои нашивки за двенадцать поисков, девять рейдов и аж за четыре Зарницы, они салютуют мне первыми. Но тут же тот, что посередине, протягивает руку:

– Оружие, товарищ звеньевой.

Снимаю с ремня кобуру и протягиваю тимуровцам. Лязгает дверь несгораемого шкафа…

– Проходите. По коридору направо.

Я зашагал по коридору мимо ТОГО САМОГО МЕСТА. Дверь в кабинет Деда Афгана, как обычно, охраняли двое пионеров-первоотрядников: мальчишка и девчонка. Юнармейцы. Оба – в синей с белым парадной форме, в красных пилотках. Девчонка еще и в белоснежных бантиках. У паренька на груди – обычный «калаш», у девчонки – «ксюха»…

Я поворачиваюсь четко, как на параде, и беру «под салют». Кабинет Деда Афгана – святыня святынь! А паренек-то мои нашивки разглядывает. Ну-ну. Посмотри, малек, поучись. А девчонка… Ой! Вот это да!..

Лицо пионерки обезображено длинным шрамом. Просто он – слева, вот я его сразу и не заметил. Это кто ж тебя так? Наверное, бредуны, потому как у девчонки – три нашивки за поисковые рейды в зоны высокой опасности. Одна к тому ж серебряная… Молодец, мелкая! Хорошо дралась!

А теперь вперед, туда, где Алексей Бугров, председатель Тимуровского комитета, обустроил свой кабинет. У входа снова караул. Но теперь уже не тимуровцы, а юнармейцы. Правда, отряд минус шестой, не меньше…

Я салютую часовым, они отвечают. Один из них распахивает передо мной дверь.

– Разрешите?

– Проходи, товарищ Волков, проходи…

За большим письменным столом сидит… нет, не Бугров. Это Верховный пионервожатый республики, Иван Евграшин, а Бугров стоит рядом.

– Как добрался, товарищ Волков? – интересуется Евграшин. – Где устроился? Обедал?

Я отвечаю, что добрался хорошо, устроился у юнармейцев и вместе с ними пообедал в столовой, а в голове назойливо стучит: «Зачем вызвали? Зачем? ЗАЧЕМ?!»

– Ну, раз ты сыт и разместился, я думаю, что нет смысла тянуть. Верно, Алексей?

– Так точно, – подтверждает Бугров и, глядя мне прямо в глаза тяжелым, каким-то мертвым взглядом, не то приказывает, не то предлагает: – Ты сядь, Волков, сядь. В ногах правды нет.

Я усаживаюсь в удобное, обитое вытертым плюшем старинное кресло еще из старых, дотемных времен…

– Разговор у нас с тобой будет долгий, серьезный ну и, сам понимаешь, секретный…

Ого! Они что, задумали что-то? То-то я слыхал, что нынешний председатель Совета Дружин «не тянет»… Дела…

Евграшин откашливается, но говорить начинает Бугров:

– Вот что, Борис. Ты парень неглупый, грамотный, все о тебе хорошо отзываются… А вот скажи: ты когда-нибудь задумывался, что дальше?

– То есть как это? – Точно! Переворот затевают… Вот это влип…

– Подожди, Алеша, – в разговор вступает Евграшин, – дай-ка я проще поясню. Борис, как ты думаешь: через десять лет в нашей республике жить станет лучше?

– Ясно, лучше!

– А почему?

– Ну… Мы много строим, много делаем… Вот завод в Ухте на полную вывели… Даже птицефабрику собираемся… Детей много! А раз много детей – значит, будут рабочие руки, так? Значит, точно – жить станем лучше!

Закончив свои рассуждения, я гордо взглянул на них. Ну, разве я не прав? Но ни Евграшин, ни Бугров что-то не торопятся подтверждать мои выводы…

– Видишь ли, Борис, – Евграшин озабоченно чешет нос, – все было бы так, как ты говоришь, если бы не одно «но».

Что еще за «но»?..

– Скажи, ты в деревне бывал? – низким, без интонаций голосом интересуется Бугров.

– Ну, бывал…

– Поля, луга видел?

– Да видел я, товарищ председатель Тимуровского комитета. И поля, видел, и луга…

– Их больше стало? – и опять давит своим мертвым взглядом. – Вспоминай, звеньевой.

Да вроде нет. Там, где наш первый лагерь стоял, полей вроде даже меньше стало. Ну, точно. Я помню, что, когда совсем маленький был, у реки поле было овсяное. Я еще тогда говорил, что оно – геркулесовое. Нас туда на полевые работы посылали, в пионерский десант. Типа прогулки на свежем воздухе. А потом, когда уже постарше стал, пару раз по делам в этот же колхоз попадал. Так не было уже этого поля. Деревенские говорили – болото съело. И осушить не смогли. Вроде кто-то приезжал из Дворца пионеров – юный мелиоратор, что ли? – так он сказал местным юннатам, что сделать ничего не может… Да еще Ирка рассказывала, что будто бы дед ее подружки – старый большевик, ему уже пятьдесят шесть! – жаловался, что в деревнях у Двины посевные площади втрое сократились…

– Нет, товарищ председатель Тимуровского комитета, больше их не стало. Вроде бы даже меньше стало…

– А есть мы что будем, если полей уже сейчас – нехватка? А ну-ка, вспоминай, Волков: сколько раз только за этот год гарниры отменяли?

Бли-и-ин! А ведь и верно: чуть не раз в неделю мы мясо или рыбу без гарнира рубали. Раньше-то, как сейчас помню: и каша на завтрак, и макароны, и капустка там, свеколка… А сейчас – только хлеба в обрез, картошка и морковка, которая после Тьмы чуть не самая урожайная культура. Иная морковочка на полпуда потянуть может… А все остальное – грибы, мясо да рыба…

Я молчу. А чего говорить-то? Хотя… Это что же получается? Мы, значит, с голоду подыхай, сухари вместо конфеток малькам отдавать станем, а буржуи разные будут сидеть, обжираться, руки потирать и ждать, пока мы от голода загнемся?

– Я, товарищ председатель Тимуровского комитета, так думаю: раз у нас еды мало – надо ее у скандинавов забрать! – Я непроизвольно сжимаю кулаки. – Зарницу им объявить и вырезать до последнего. Там земля есть, и поля можно…