Камбрийская сноровка - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 79

   — Что стряслось?

   Махнул рукой, осел в кресло у камина. Немайнино! Рванул фибулу, алый плащ в руках мнет.

   — Что случилось, говори!

   Тулла схватила мужа за плечи, рукой по спине провела, словно боясь, что у него в спине торчит рукоять приметного ножа… а то и просто кинжала. Убили же в сенате Цезаря.

   — Тулла?

   Мотнул головой, словно только узнал. Встал. Плащ под ноги полетел, словно тряпка. Зато жену обнял — осторожно, сбоку, чтобы животу не повредить.

   — Прости меня, — сказал, — но так уж вышло. Я более не принцепс!

   Тулла двинула локтем — отлетел в сторону, оступился… чашки на столе подпрыгнули.

   — Не смей так шутить!

   Кейр оперся на локти, медленно сел.

   — Я не шучу. Меня сняли. Абсолютное большинство… вотум недоверия… Наверное, мне эти слова больше не пригодятся. Вот так…

   На шум выбежала Гвен — из кухни, не может за поварами не присмотреть, и второй зять — от стойки. Вот бы кому по морде, но лицо держит каменное, а за взгляд бить… Можно! Тем более, у дочери такой же. И в уголках рта змеится… Получат, оба, но не кулаком. Словом.

   — Не смейте горю сестры радоваться, оно и ваше. Завидовали Кейру? Что ж, передавайте стойку и кухню старшей родне, — сказала Глэдис, — Если Кейр без новой службы остался, вернется на прежнее место. Не я верну — другие люди найдутся.

   Помолчала. Подняла голову. Зять играет желваками — дошло. Гвен как вдохнула, так никак не соберется выдохнуть. Для нее заезжий дом с хозяйством — жизнь. Мать — слушает, Туллу — не будет. Да и проиграет хозяйство под Туллой, а Кейр не может быть разом в двух местах… Но есть главный аргумент, его и выкладывает глава семьи:

   — Дэффид Кейром за стойкой был доволен. Значит, будет так!

   Все знают, это правда. Это подтвердит всякий уважаемый в Диведе человек. Толстушка Гвен уже ревет мужу в плечо. У нее есть опора. Тулла на свою зверем смотрит. Не за то даже, что вернулся — так. За то, что от одной мысли о возвращении в прежние, до внезапного величия, времена — улыбнулся.

   — Ты что натворил? А ну, рассказывай. И если там торчат короткие рыжие патлы и длинные уши…

   Кейр сидит на полу. Ощупал себя.

   — Ребра как будто целы… Аккуратно дерешься, жена.

   Всегда называл любимой. От свадьбы и до сих пор. Глэдис вспомнила рецепт сиды. Лекарство от любви: пяток лет супружеской жизни. Один прошел, эффект есть… Работает. Теперь, когда надо бы наоборот!

   — Рассказывай, — повторила Глэдис вслед за дочерью, — Все. По порядку. Подробно. Закончишь — будем решать, как выбираться из неприятностей. Семьей!

   Добавила про себя: «Семьей Дэффида ап Ллиувеллина». Пока есть семья — и сам хозяин заезжего дома стоит за спиной тенью, и не вдовой себе кажешься — женой. Не мужней, равноправной, которой привычно брать под руку все хозяйство и семейные неурядицы. Даже такие, как теперь. Особенно такие как теперь. Сенат создал ее муж, и Глэдис намерена оставить за семьей ее законное место и статус. Не столько ради дочерей и зятьев, сколько ради того, чтобы земной мир не покинула еще одна частичка Дэффида…

   Двери. Скрещенные копья перед носом.

   — Прости, великолепная. Нельзя. Даже королям, если не вызывали. Сенат — один во всей пятине, и старше королей. А ты хоть и сида, но даже не королева. Закончат сенаторы решать закрытый вопрос — проводим, со всем почтением к ивовому посоху.

   Немайн оглянулась, словно ища поддержки. Эмилий лаконичен.

   — Первая из граждан.

   Нион — тоже.

   — Не просто сида.

   Четыре глаза. Выбор, от которого не открутиться. Потому, что там, за колоннами, за высокими дверями, в полуциркульной зале, отделанной лучшими сукнами Камбрии, в неудобных — не спать, сенаторы! — курульных креслах сидят люди, занимающиеся не своим делом. Люди влиятельные, люди гордые… Если успеют сделать ошибку — у них не хватит сил ее признать. История сдвинется на прежнюю колею, в которой хрустнут и исчезнут, словно не было — жизнь человека, чьей памятью, как своей, пользуется сида и ее мечта об уютной жизни. Здесь как раз беды особой нет — пока дышишь, никогда не поздно начать сначала. Беда в том, что из–за ошибки, которую совершила родня, может перестать дышать слишком много людей. Большинство — совершенно незнакомых, поменьше — виденных мельком, Немайн и этих не забыть! Но могут погибнуть друзья. И — родные. Сами виноваты? А что это меняет?

   Если бы оставалась надежда… Но могущественный Эмилий не фенек, ловит не мышей! Разведка его и Луковки стараниями работает, как хорошо смазанное водяное колесо.

   Достаточно хорошо, чтобы сидящая в Кер–Сиди Нион знала то, чего не ведает Немайн в Кер–Мирддине. Достаточно, чтобы Эмилий принял идущую из дома хранительницы интригу за официальную политику — и испытание его способностей разом! Потому до последней минуты молчал, а потом похвастался успехами. Сообщил, что знает, как проголосует каждый из сенаторов! Выложил список. Того, что игра — не против Немайн, а как–то вбок — ведется за ее спиной, и в мыслях не имел. Теперь… счастлив!

   Сначала — потемнел. Его невеста, оказывается, в заговоре… Немайн не приняла отставку. Сказала:

   — Эмилий, здесь Дивед. Не империя! Моя родня в своем праве, Анастасия — ребенок… То, что они натворили — это не преступление, это ошибка.

   К счастью, Эмилий с перлами опытного христопродавца Талейрана не знаком. Вновь рядом, вновь верен. И — ждет. Пожалуй, даже с недоумением от того, что императрица медлит.

   Луковка тоже ждет, иного. Богиня обычно скромничает, но настало время показать силу! Что–нибудь, что и с церковью не поссорит, и покажет, кому людишки с пыркалками пытаются заступить дорогу. Ей интересно, что будет. Столп света, как над Бригитой при крещении? Или? В древности собрания кланов всегда обращались с просьбой о даровании мудрости к богам. Как не посмеют пустить ту, чьим именем тысячи лет освящали рощи?

   Немайн сжала кулак — в пальцы врезался патрицианский перстень. Вдохнула — точно готовилась запеть.

   Выбор.

   Когда–то другой человек дал ей имя — Немайн.

   Сущности — дали тело. Искореженное, но узнаваемое тело базилиссы Августины. От урожая до сева, и даже два месяца сверху — вот сколько ты выкручивалась, рыжая–ушастая. «Та самая, которая не та самая, а вовсе эта!» Теперь ты должна сказать точно. И тогда либо миф, либо старый римский устав распахнут тяжелые створки.

   Выбор сделан.

   Посох — в руки Эмилия. Кинжал наголо. Треск ткани. Повязка на лбу — впервые наложена своими руками с осознанием значения. Кровь рубина — к лицу часового. Слова, старомодные и чересчур напыщенные.

   — На нас диадема!

   Копья разомкнуты. Голос начальника караула догоняет уже под сводами, и чуть не сбивает с ног.

   — Святая и вечная императрица Рима следует в Сенат!

   В места, из которых возвращался отнюдь не всякий цезарь. Да еще набитые камбрийцами, а все камбрийцы — потомки Брута! Хорошо хоть, не того самого…

   Немайн снова спокойна. Проект в работе, о личном она вспомнит позже. Голова занята другим. Обычно в местном Сенате утверждаются решения, принятые в других местах, а зачастую — и другими людьми. Такой порядок завел Дэффид, ему было проще вести дела привычным порядком, а тоги с пурпурным краем и прочую римскую мишуру держать для престижа. Так должно было случиться и сегодня, но ход вещей придется сломать. Заставить сенаторов превратиться из машин для опускания шаров в урну в политиков. Превратить ритуал во властную процедуру. Иначе говоря — совершить революцию!

   Времени на подготовку — сколько требуется на то, чтобы дойти до зала заседаний. Короткий коридор после входа, достаточно широкий, чтобы сенаторы не устраивали давку, расходясь по домам, и достаточно узкий, чтобы караул мог задержать нападающих. Широкая зала — для переговоров и посетителей. Синяя обивка — Эмилию по плечо, Луковке по макушку. Выше — известковая побелка. Пачкается? Все лучше, чем свинцовые белила. Среди камбрийских сенаторов явно будет меньше лысых, чем среди римлян. В Константинополе наверняка мрамор, но здесь такой не водится. Можно было бы пустить на отделку сланец — любого оттенка, и розовый гранит из ледниковых глыб, и серый «портландский» камень. Красиво смотрелся бы и полированный дуб — но цвет считается важней материала.