Подруга детства - Вудсток Кейт - Страница 24

Она рассказывала ему все, пока не закончились слова, и тогда пришли слезы, горячие, обильные слезы, которые потекли по щекам, смывая ужас и обиду, страх и боль. Слезы освобождали, несли облегчение, и Гас, оказывается, это понял, потому что не стал ее останавливать. Просто сидел и держал ее за руку, поглаживая пальчики другой рукой и беззвучно шепча что-то ласковое и довольно бессвязное.

А потом она отправилась в ванную комнату и долго стояла под горячим душем, смывая с себя сегодняшний день, и Гас просунул в дверь свою футболку, которая доставала Дейзи до колен. Из зеркала на нее глянула почти прежняя Дейзи, только с синяком, но это уже и не страшно, это проходит.

Потом они устроились в гостиной, потому что именно там у Гаса стоял роскошный диван — весь мягкий и теплый, в складочках и изгибах, как щенок шарпея. Дейзи утонула в теплой мягкости, а Гас сидел у ее ног, и они пили горячее красное вино…

И напились! До полного раскрепощения, до раздвоения в глазах, до абсолютного отказа нижних конечностей, до смеха без причины, глупостей и дыма в голове.

И тогда Дейзи погрозила Гасу пальцем и заявила строго и сурово:

— Эт все ты! Ты мня не удржал.

— Тебя? Тебя не удержишь.

— Нправда! Надо было прсто сказать…

— Что сказать?

— Что надо, то и сказать! Сразу, понял? И точка!

— Дейзи, это ужас. Мы пьяные.

— Мы выпившие, а не пьяные. А ты не сказал…

— Да что не сказал?

— То, что должен был.

— Хршо. Тогда гворю счас. Дейзи, я тебя люблю. Вот! И ничуточки не страшно, и ничего не перепутал.

— Так что ж ты молчал?!

— Разве я молчал? Странно, а мне кзалось, я все время об этом гворил… Ладно, повторяю: я тебя люблю.

— Ох. Хорошо. А сильно?

— Очень. Так, что даже болит.

— Где?

— Везде. В груди. В голове. И носу щекотно.

— Гас, я совсем глупая. Я ведь тоже.

— Что?

— Тоже люблю тебя. И ты, дурак, не говорил мне этого, а я все напутала и вышла замуж… ой, не хочу, счас стошнит!

— Ты не выходила замуж. Это был кошмар. Он закончился. Я тебя больше не выпущу, а Красавчика убью.

— Не надо. Он сам умрет. От жадности. Ты, правда, меня не выпустишь?

— Чесслово.

— И не отдашь никому?

— Дейзи! Я больше никогда и никому тебя не отдам! Я тебя сейчас обниму и не выпущу, поняла?

— Не выпускай. Никогда, Гас. Никогда в жизни.

Они сами не знали, в какой момент все изменилось. Когда воздух стал густым и терпким, словно красное вино? Когда все звуки и запахи стали резче, явственней, отчетливее?

Непрочный хмель вина выветрился быстро, но на смену ему шло иное опьянение.

Когда кожа твоя мускус и мед, как скажу — уходи? Как остановлюсь?

И кожа, согретая пушистым халатом, розовела и распускалась, словно цветок персика, кровь быстрее бежала по жилам, а сердце билось с немыслимой, запредельной скоростью.

Когда голос твой пение и плач, как скажу — остановись? Как уйду?

Она не то всхлипнула, не то рассмеялась тихонько, когда он накрыл дрожащей ладонью гладкое и нежное плечо, и почудилось, что это птица доверчиво притихла в руках или котенок ткнулся носиком в горячую ладонь.

Когда вся ты — гроза и упование, как откажусь от тебя?

Его руки скользили по гладкой коже, и только на краю сознания мелькнула мысль: не испугать, не обидеть, не причинить боли! Но это и не получилось бы. Он не мог причинить ей вред. Это значило бы — убить самого себя.

Он даже не знал, как жить в мире, где нет Дейзи Сэнд. Как дышать воздухом, в котором не рассыпается золотыми бубенцами ее смех. Как встречать новый день, в котором нет места их неторопливым беседам и прогулкам.

Когда вся ты молоко и мед, и пшеница, и мирра — как закрою лицо свое и не взгляну на тебя?

Ему становилось все горячее и светлее, под веками вспыхивали зарницы, и горячий ветер пустыни вышвыривал из головы скучные ежедневные мысли и обрывки чужих слов, прочитанных им за всю жизнь. Истины и смыслы роились радужными бабочками, и он все яснее понимал, что не может оторвать рук, отвести глаз, разомкнуть объятия…

Я такую глупость сделал, Дейзи! Я чуть тебя не пропустил. Чуть сам не отдал другим собственное бессмертие.

И если весь ты гроза и сияние, как не склонюсь перед тобой, ибо ты мой, и я твоя?

Она была легкой и горячей, как лава, невесомой, как радуга, беспечной, как дождик.

Руки спаяны в кольцо, кожа перетекает плавно, как река — вот твои плечи, а вот мои руки… Она прислушивалась к себе и с радостным изумлением понимала, что больше нет измученного тела и больной души, нет обид, нет страха и нет боли. Нет темного пламени похоти и холодного равнодушия, нет ничего — есть совсем новое, иное чувство, которое и чувством не назовешь, скорее, дуновением ветра, отблеском огня, отзвуком песни…

Ей навстречу распахнулись теплые и надежные объятия человека, которому она безгранично верила и которого очень любила. Странно: тысячу раз она говорила это слово и себе, и Гасу, но ни разу — тому, другому. И все же вышла за того. Другого…

Не думать, не вспоминать, забыть. Да и нет ничего, только тепло и ослепительный свет под веками, только теплое кольцо рук и губы, пьющие твое дыхание, твой смех или плач, или песню, или стон — я люблю тебя!

И когда свет стал нестерпимым, а губы — жадными, тогда куда-то делись и одежда, и диван, и вообще все в мире куда-то делось, а остались двое юных и бесконечно влюбленных людей. Одно на двоих дыхание, и доверчивый вздох на твоей груди, и гордость, растущая внутри тебя, перехлестывающая через край и затопившая тебя с головой…

Это — моя любимая. И если молоко ее и мед для меня, то как стану слабым? Как уйду? Как остановлюсь?

Потолок опрокидывается в бесконечность, звезды отражают счастливый вздох, и ангелы на небесах эхом откликаются двум первым и единственным людям на земле:

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Навсегда.

Дейзи открыла глаза. Золото утра расчертило белый потолок, приласкало широкие листья пальмы и медленно ползло к босой девичьей ноге. Благодаря немалому умственному усилию, а также шевелению пальцами, Дейзи поняла, что босая нога — ее собственная.

Потом она приподняла одеяло — и увидела, что босая не только нога, но и вся, так сказать, Дейзи. Собственная нагота не смутила ее, как раньше, и Дейзи решительно откинула одеяло.

Дальше обнаружился Гас. Тоже совершенно голый и мирно спящий между Дейзи и спинкой замечательного дивана. Его рука обвивала бедра Дейзи, и почему-то это казалось очень значительным и приятным. Нет, не приятным. Единственно возможным.

Дейзи осторожно коснулась спутанных темных волос и беззвучно рассмеялась от счастья. Теперь ей было ни к чему вспоминать эротические сны и ходить к сексопатологам. Сегодня ночью Дейзи Сэнд стала настоящей женщиной, испытала самый настоящий и полноценный оргазм и проснулась совершенно счастливой. Рядом с мужчиной, которого любила и в котором была уверена на все сто тысяч процентов.

Солнце подползало все ближе. Дейзи показала солнцу язык и мирно заснула.

Они позавтракали на крыльце, часа в три дня. Соседке Гас помахал рукой и крикнул:

— Миссис Типоти, это моя жена! Будущая.

— Очень рада за вас, Гас, и за вас, мисс Дейзи. Желаю счастья.

Они ели тосты с медом, и мед капал с горячего хлеба, а чай благоухал лимоном, птицы пели и жизнь была прекрасна.

Потом Гас подобрал ей обувь — ее же собственные теннисные туфли пятилетней давности — и серьезно посмотрел на свою любимую.

— Послушай меня, мой Храбрый Заяц…

— Не хочу слушать. Хочу еще меда.

— Ты сейчас останешься одна и будешь есть столько меда, сколько влезет. А я поеду к твоему адвокату и все выясню.

— Мистеру Бленчли вполне можно просто позвонить. А вот поедешь не ты и не туда. Поеду я. К Эшкрофтам. Там мои вещи.