Балаустион - Конарев Сергей - Страница 231

– Наследник! – перекрывая гул инструментов и клокотание возбудившейся в ожидании казни толпы, на трибунал выскочил Мелеагр. Лицо его, и без того бедное красками, было белее мрамора. – Наследник, молю, помилуй этого человека. Его казнь вызовет очень нежелательную реакцию. Кроме того, клянусь богами, у него огромный опыт в политике, он может быть весьма тебе полезен.

Пирр молча повернул голову. Галиарт, стоявший за спиной царевича, не мог видеть лица Пирра, зато прекрасно разглядел, как Мелеагр поперхнулся словами, съежился и застыл, облизывая тонкие губы. Его рот скривился от ужаса, как будто судьи уже назвали его имя следующим в списке казнимых.

– Никакой пощады изменнику, – злобно гаркнул сидевший справа от Пирра советник Гермоген, выразительно тряхнув орлиным носом. Пирр так и не произнес ни слова.

– Умоляю, государь, прости мое неразумие, – осипшим голосом выдавил Мелеагр и поспешно ретировался, бросив последний жалостливый взгляд в сторону распятого на лежаке бывшего патрона.

На помосте меж тем появился палач – чудовищно мускулистый муж с оголенным торсом. Лицо его, по обычаю, было закрыто, но по двум параллельным шрамам на груди Леонтиск узнал его. Гегесипил, один из Трехсот, правая рука Иамида. В правой руке номарг держал увесистую отшлифованную палицу с перетянутой бронзовыми кольцами рукоятью.

– Да свершится правосудие! – еще раз выкрикнул Сибариад.

Страшное орудие палача взмыло вверх.

– Будь ты проклят, тиран! – надрываясь, завопил Анталкид, дергаясь в веревках.

Свист, глухой чавкающий треск. Галиарт заставил себя не отвести взгляда и видел, как кровавые капли брызнули на лица граждан, стоявших вплотную к помосту. «Это необходимость. Только так можно избавиться от внутренних врагов. Такова печальная необходимость», – твердил про себя сын наварха, пытаясь прогнать нехороший спазм, сдавивший дыхание.

Тело эфора отвязали и уволокли за ноги, а процесс продолжался. Судьи не мешкали – царевич велел управиться в один день со всеми обвиняемыми, а их было добрых четыре с лишним десятка. Арианд, казначей Эвдамида, схваченный во дворце Агиадов. Онесил, младший брат царицы Тимоклеи, выданный солдатам жрецом Полемократом из храма Афины, где пытался найти убежище. Фоант, стратег Мезойского отряда. Геронт Филарет, товарищ и свояк эфора Архелая. Автесион, Неокл и Адимант, немолодые уже мужи, командиры Агиса и старые недруги Павсания… Приговоры судей разнообразием не отличались: всех ждала казнь. Обвиняемые, осознав это, и не пытались оправдываться: некоторые просили о помиловании, большинство же шло на смерть с гордо поднятой головой, молча или осыпая Пирра проклятиями – в зависимости от темперамента.

– …Ралла, Луций Валерий, обвиняется… – слегка охрипшим голосом завел Сибариад, мельком глянув на очередного человека, которого стражники втащили на трибунал, и сверившись с лежащим перед ним свитком с именами.

– Стой, стратег, – прервал его Пирр, поднимая руку. – Что, спартанцев больше не осталось?

– Нет, наследник, – председатель еще раз поглядел в свиток.

– В таком случае суд окончен. Правосудие Лакедемона не для чужаков. Поступите с ними, как со шпионами, захваченными в военном лагере, – Пирр встал, кивнул Галиарту и Лиху. Те мгновенно заняли места по обе стороны от царевича, остальные «спутники» прикрывали спину Эврипонтида, Иамид встал на три шага впереди.

– Но, наследник, – нахмурившись, поднялся и Сибариад, – среди иноземцев трое римлян и македонец. И ахеяне, еще два десятка человек…

Над Тайгетом сверкнула огненная ветвь.

– Всех распять! – ответ Пирра прозвучал подобно лаю, желтые зраки Эврипонтида немигающе уставились в хмурое небо. Долетел, хлопнул по слуху опоздавший гулкий раскат.

С севера, от Ахайи приближалась гроза.

И война.

Эпилог

Сложив пергамент пополам, Леонтиск онемевшими от непривычки к стилосу пальцами потер глаза, да так и застыл надолго, подперев голову рукой. Это письмо написал не он, а тот, прежний Леонтиск-афиненок, убитый в битве за дом Эпименида и похороненный. Нынешний, калека и предатель, едва помнил того, предыдущего, настолько лишь, чтобы написать от его лица письмо, описать то, чего он не чувствовал больше, но жаждал чувствовать – и невыносимо страдал от потери. Даже сам образ Эльпиники потускнел и отдалился, оставшись лишь далеким светочем в зловещей ночи, что окутала обугленную душу молодого афинянина. В кого он превратился, великие боги?