Балаустион - Конарев Сергей - Страница 230

– Галиарт, друг, оставь-ка меня наедине с государыней, – ровным голосом попросил Коршун, не поворачивая головы.

– Гм, может… – облизал губы Галиарт, его глаза метались.

– Оставь-оставь. Я давно мечтал о такой приватной… аудиенции.

Когда Лих был в таком состоянии, с ним лучше было не спорить. Сдержанно кивнув и фальшиво цыкнув языком, Галиарт вышел прочь, плотно прикрыв за собой дверь. Уходить он не торопился, а затаив дыхание, прислушался. Сначала до его слуха донесся тихий до неразборчивости голос Коршуна, какая-то возня, «не надо, нет» – возглас царицы, и затем – резкий, пронзительный вопль. В нем было столько боли, что Галиарту сразу расхотелось подслушивать. Отпрянув от двери, он сбежал на первый этаж по лестнице, стремглав пронесся через анфиладу залов, не обращая внимания на окрики товарищей и знакомых, и выскочил на парадную лестницу дворца. Нужно было срочно доложить кому-нибудь из старших, кто мог бы повлиять на Лиха, остановить его… Увидев посреди площади яркое пятно белого одеяния верховного жреца, сын наварха бросился к нему.

– Господин эфор…

Он опоздал. Одно из боковых окон второго этажа распахнулось с треском и звоном, и щуплое тело в развевающихся одеждах, грубо вытолкнутое изнутри, судорожно изогнулось, безнадежно пытаясь удержаться, на мгновенье зависло, цепляясь за нити воздуха в страстном желанием жить, затем неотвратимо и глухо рухнуло на серый камень двора.

– Боги, это царица Тимоклея! – выдохнул Галиарт, чувствуя, как внутренности холодными змеями шевелятся в его животе, и побежал первым. За ним кинулись другие.

Маленькая женщина лежала на боку с неестественно скособоченной головой. Ее нога, вывернутая под странным углом, мелко дрожала, ткань, покрывающая нижнюю часть туловища, быстро намокала – в ноздри ударил теплый и острый запах мочи. Глаза Тимоклеи, уже замутненные смертью, были открыты, длинная золотая серьга упала на щеку, изо рта треугольным потоком выползал кровавый ручеек. Вокруг мгновенно собралась толпа, окутанная зловещим и растерянным молчанием. Галиарт, подняв руку, чтобы стереть вдруг выступивший на лбу пот, заметил Ареса, глядящего на окровавленный рот царицы с суеверным ужасом. Скиф пришаркал последним, глянул только раз и повернулся к Мелеагру.

– Видишь – знамения не лгут, хитрец Мелеагр. Женщина, породившая ложного царя, умерла, – прокаркал эфор и, подняв тяжелый жреческий посох, концом его выдавил умирающей царице глаз.

– Стоп. Ты уверен, что следует упоминать об этих словах… наследника? – Галиарт с усилием выговорил последнее слово, приучая себя отвыкать от именования Пирра «командиром». Боги, а ведь скоро придется называть его «государем»! – Они вроде бы… характеризуют его не с лучшей стороны?

– Но я сам слышал, как он сказал это, – упрямо тряхнул забинтованной головой Ион. – Записывать я тогда еще не мог, но эту фразу отлично запомнил, клянусь Афиной.

– Возможно, так оно и было, но я думал, твой труд – это гимн Эврипонтидам, попытка рассказать миру о жизни и трудном приходе к власти идеального государя, каким, безусловно, Пирр и станет.

– Что ты говоришь? – рука Иона, державшая пергамент, задрожала от негодования. – Какое у тебя извращенное понятие о задаче историка! Мой долг – быть честным не перед людьми, а перед историей, и донести до потомков реальные факты. Понимаешь? То, что я был, и, надеюсь, до конца своих дней буду верным товарищем и слугой Пирра Эврипонтида, не заставит меня стать его придворным аэдом. Правда – вот единственное, ради чего стоит марать пергамент.

– Где я слышал, что правда настолько горька, что обычно служит лишь приправой? – усмехнулся сын наварха.

– Клянусь богами и посмертием, – произнес Ион голосом торжественным, как будто читал присягу. Его черный глаз возбужденно блестел в узком отверстии, оставленном бинтами, – что пока держу стиль, даже злейшие враги не смогут заявить, что я исказил истину во имя наживы, любви царей или славы. Я опишу правду так, как ее увижу!

– Нет, лишь насколько тебе это будет позволено, идеалист несчастный, – со вздохом сочувствия прошептал Галиарт в сторону, так, чтобы товарищ его не слышал.

На эфора было страшно смотреть – толстый, неловкий, в грязной, разодранной одежде, с синими кругами вокруг глаз и отчаянным ужасом в самих глазах он представлял собой жалкое зрелище. Галиарт сглотнул ком и украдкой поглядел на Пирра. Лицо наследника, сидевшего на царском месте, было бесстрастным. «Спутники» из тех, кто не был прикован ранами к постели, стояли за высокой спинкой кресла. Тут же находился и гиппагрет Иамид. Не приходилось сомневаться, что после того, как Пирр официально станет царем, он займет место главы номаргов, опустевшее, когда Эврилеонт бежал с Агиадами.

– Гражданин Анталкид, сын Зенона, ты обвиняешься в том, что злоумышлял против царствующего в Лакедемоне дома Эврипонтидов. Можешь ли ты опровергнуть свидетельствующие против тебя факты? – прозвучал суровый голос председательствующего, стратега Сибариада.

Легкий шум, висевшей над головами обступившей трибунал плотной толпы спартанцев, мгновенно истаял, обернувшись гулкой тишиной, выглядевшей особенно зловещей при таком стечении народа. Нависшие над городом тяжелые грязно-черные тучи усиливали мрачное напряжение, залившее площадь. Процесс был публичным.

– Я – эфор Лакедемона, и подвластен только синедриону геронтов! – собрав остатки мужества, выкрикнул Анталкид. Лязгнувшие зубы, впрочем, несколько испортили впечатление. – Почему меня лишили законного права? Пусть соберется коллегия, пусть мне предоставят защиту…

Пятеро судей, как знал Галиарт – все до единого назначенные Пирром, – сидели полукругом, храня хмурое молчание. Стратег поглядел на царевича. Тот едва заметно кивнул.

– Прошу высказаться судей, – каркнул Сибариад.

С места поднялся первый из служителей правосудия, высокий и чернявый хилиарх Питанатского отряда.

– Обвиняемый отказывается отвечать по существу. Будь у него доказательства собственной невиновности, разве стал бы он пытаться запутать суд и подвергнуть сомнению его легитимность? Логично предположить, что гражданин Анталкид не имеет таковых доказательств, и, стало быть, виновен, – закончив, хилиарх сел.

Остальные четверо оказались куда лаконичнее.

– Виновен. Виновен. Виновен. Виновен! – для эфора эти ответы прозвучали, как удары молотка по крышке гроба.

– Вердикт единодушен, – объявил стратег Сибариад, стукнув судейским жезлом по столу. – Милостью богов, пусть свершится правосудие.

– Но как? – взвизгнул Анталкид, страшно побледнев. Видимо, он решительно не ожидал такого исхода. Обернувшись к Пирру, он сделал шаг и протянул руки. – Наследник… государь… прошу, смилуйся! Умоляю…

Подскочившие сзади стражники грубо схватили его под мышки, поволокли к установленному на трибунале деревянному лежаку, повалили на него лицом вниз и быстро привязали за руки и лодыжки к медным кольцам. Анталкид, задыхаясь от ужаса, что-то кричал.

– Смерть римскому холую! Сволочь! – раздались жидкие возгласы из толпы. По знаку председательствующего трое гобоистов приложили инструменты к губам.