Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович - Страница 55

Первым делом, едва нос струга, мягко шурша, прошелестел по желтому мягкому песку, я спрыгнул вниз, направившись к причаливавшему паузку. Надо ж предупредить дам, чтоб пока никто, кроме Марьи Петровны, не поднимался на борт струга.

Однако, судя по истошному визгу Резваны и более басовитому – Акульки, лучше бы я не подходил. Хорошо хоть царевна оказалась не столь слабонервной – помалкивала, вот только глаза у нее были... закрыты, а бесчувственное тело оставалось в сидячем положении лишь потому, что его поддерживала моя травница.

– Она чего?.. – перепугался я, показывая на нее ключнице.

– В беспамятстве, – сурово поджала губы Петровна, подозрительно оглядывая меня, но затем, придя к какому-то выводу, по всей видимости благоприятному, облегченно вздохнула и потребовала: – Ты так боле моих девок не пужай.

– Ее что, кто-то напу...

– А ты на себя погляди, – мрачно посоветовала травница.

Я недоуменно уставился на себя и понял – лучше бы я предупредил их издали, не приближаясь.

Даже удивительно, как я ухитрился так сильно перемазаться, а если судить по рукам и низу кафтана, вообще такое впечатление, будто купался в кровавой луже. Штаны на этом фоне выглядели относительно прилично – так, из шланга слегка побрызгали.

– Ладно, отстирается, – отмахнулся я и еще раз с тоской подумал про свое неизбежное возвращение в Москву.

А куда деваться? Не ждать же, когда за мной и царевной прибудут в Кострому стрелецкие полки.

День закончился так же, как и прошел, да оно и понятно – в финале трагедии всегда похороны.

В традиционных причитаниях, которые тут чуть ли не обязательны, царевна не участвовала, да, наверное, и правильно, не по чину, но тем не менее именно она читала заупокойную молитву.

Помнится, дядька рассказывал, что первый прощальный воинский салют раздался на русской земле над свеженасыпанной могилой князя Воротынского.

Теперь пришла очередь второго. Был он троекратный, как и положено двенадцати героям-гвардейцам, на равных дравшимся с несколькими сотнями врагов и сумевших обратить их в бегство.

То есть нет, прошу прощения, тринадцати. Если бы Архипушка выжил, я бы его непременно взял в свой полк – парень геройский. Да и погиб он, как подобает герою.

Четырнадцатым же был отец Антоний. Рана на виске оказалась смертельной.

Жизни еще троих, в том числе и Одинца, который не умер, но еле-еле дышал, да и то через раз, висели на волоске.

Даже моя Петровна растерянно разводила руками и избегала смотреть мне в глаза, когда я спрашивал, выкарабкаются ли они.

Помимо них пока не могли даже встать на ноги еще десяток парней, но там была твердая надежда, что они сумеют надуть костлявую. Остальные тоже имели раны, но по сравнению с теми, что у лежачих, пустячные. Можно сказать, царапины.

А подлинными царапинами удалось отделаться только пятерым, среди которых вновь оказался я – кажется, красавчик Авось решил всерьез взять надо мной опекунство.

После прозвучавшего салюта вместо «Реквиема» была песня, которую пел, перед тем как рухнуть на палубу струга, Одинец.

Да-да, та самая. «Баллада о двух мечах».

Признаться, я ушам не поверил, когда Самоха, робко переминаясь с ноги на ногу, попросил исполнить ее над могильными холмиками.

– Ты в своем уме? – тихо спросил я его, но мой полусотник пояснил:

– Она ж тоже яко молитва, токмо... ратная, – и кивнул головой в сторону остальных гвардейцев, сгрудившихся поодаль и молча смотревших на меня.

А в глазах у каждого была та же самая просьба.

Последние куплеты я пел не один – подхватили почти все:

Мои сборы на следующий день были недолгими.

Легкий тючок, припасы в дорогу, кофе в отдельном мешочке – вдруг понадобится бодрствовать всю ночь, две сотни рублей серебром и... три веревочки – на сей раз мне без фокусов уже не обойтись.

Ими мне и предстояло заняться, репетируя предстоящий концерт перед Дмитрием, но вначале...

Возникла тут у меня одна мыслишка, как усилить впечатление от своего трюка с веревочками, вдобавок на деле доказав Дмитрию, что все продемонстрированное мною – весьма серьезно, и вообще со мной шутки плохи, ибо ежели я осерчаю, то мало не покажется никому.

Идея заключалась в том, что если изловчиться и предварительно угостить «красное солнышко» нужным зельем, состряпанным моей бывшей ведьмой, чтобы он временно, скажем, на недельку или две, напрочь потерял свой петушиный пыл и возможность к блудодеянию, то и мой фокус будет им воспринят на полном серьезе. Да и тому, что я скажу по его окончании, он поверит куда охотнее.

Как это все получше и поэффектнее обставить, придумается по дороге, времени хватит, а пока...

Первой на очереди была Марья Петровна.

Ну никак не хотела моя травница возвращаться к прежнему ремеслу. Бился я с нею несколько часов, но в ответ слышал только одно:

– Сказано тебе, княже, черные дела творить навеки зареклась, да такой страшный зарок дала, что... Вот иное что хошь проси. Хошь, жизню отдам, чтоб ты счастлив был, и глазом при этом не моргну, а енто...

– Так ведь для благой цели, – убеждал я ее. – К тому же временно, а не навсегда.

– Ежели цель светлая, так и путь-дорожка к ней должна быть такой же, а не вилять по черным местам, – парировала она. – Пущай и на время, ан все одно – во вред.

– А для меня самого? – пустил я в ход последний аргумент.

– Так я тебе и поверила, – иронично усмехнулась травница. – Не родился еще тот мужик, чтоб сам себя по доброй воле вознамерился силы мужеской лишить. Допрежь хоть одного назови, тогда, может, я тебе и подсоблю.

– А точно подсобишь? – загорелся я.

– Чего ж не подсобить, токмо нет таковских, – уверенно повторила она, и я приступил к рассказу о том, каким ритуалом всегда заканчивались празднества в честь финикийской богини Астарты, о которых мне как-то доводилось читать[59].

Петровна выслушала со скептической ухмылкой на лице и первым делом поинтересовалась:

– Сам выдумал али как?

– На чем угодно и чем угодно готов поклясться, что это правда, – твердо ответил я.

– Да и не гожусь я ныне для таковского, – сморщилась она, хватаясь за поясницу. – Неможется мне ныне чтой-то.

Ага, так я и поверил. Ты еще скажи что-нибудь типа:

Нет уж, ты упрямая, а я еще упрямее. И напомнил:

– Сказал ведь, для себя, а коль не веришь – выпью прямо на твоих глазах. – Но тут же оговорил: – Половину.

– С ентим возни – почитай весь день уйдет, а кому болезных пользовать?

Теперь уже настала моя очередь кивать в сторону Резваны.

– И трав-то таких не ведаю, припасено ли у меня али нет.

Это был последний аргумент – ключница явно сдавалась под моим несгибаемым напором. Но и он был мною незамедлительно повержен:

– Если б не было, ты сразу бы про это сказала, а не стала искать других оправданий.

– А коль промашку дам? – усмехнулась Петровна. – Помысли, каких сластей себя лишишь. – И вновь многозначительный кивок на царевну, возившуюся в десятке метров от нас с одним из раненых.