Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович - Страница 54

Для чего я велел им это?

Тут сразу два плюса.

Во-первых, связь. Ослабел голос у соседа слева или затих совсем – это сигнал, чтоб ты пришел ему на выручку, и одновременно предупреждение самому: теперь могут напасть и слева.

Во-вторых, песня действительно вдохновляет воина. В том числе и в бою. Это я знаю точно.

Да, не всякая, а выборочно, так ведь я и не приказывал исполнять какую-то конкретную – которая в душу запала, ту и пой.

Да и про свои «гитарные» ничего не говорил – вдруг кому-то вообще не запомнилось ни одной строки. Но, как ни удивительно, исполняли только то, что я пел им в эти три вечера. Незнакомых мне не было ни одной.

– И когда рядом рухнет израненный друг, – хрипло выплевывал из себя стоящий слева Ждан, – и над первой потерей ты взвоешь, скорбя, – и снова взгляд на тело убитого Травня, с которым он был так дружен, – и когда ты без кожи останешься вдруг...

– А крысы пусть уходят с корабля! Они мешают схватке бесшабашной! – Это уже справа от меня Самоха, которому не далее как вчера я напророчил судьбу первого русского адмирала, после чего и исполнил «Корсара», только заменив кольт на саблю.

– Погляди, как их ли... ца гру... бы, – с запинкой выговорил и умолк голос Ждана, неловко оседающего набок, словно устал и собрался прилечь поспать.

– И всегда позади воронье... – подхватил я, но дальше, про гробы, не стал.

Вместо этого я не глядя ухватил на ощупь сунутый мне сзади в руку взведенный арбалет, разрядил его в чью-то рожу и похвалил:

– Молодец, Архипушка, этого тоже запиши на свой счет.

Мальчишка-альбинос действительно настолько здорово мне помогал, что я даже не стал бранить его за непослушание – в бою не до того. Да и бесполезно, честно говоря, – тот все равно не послушался.

Всего стрелков-снайперов, которым я еще перед переговорами запретил вступать без крайней нужды в рубку на саблях, было пятеро, из коих одного убили, пока они пытались столкнуть струг на воду.

Остальные четверо, поровну поделив борта и участки, метались каждый по своему сектору, заряжая и всаживая очередной болт в упорно лезущие к нам рожи.

Так вот, мне приходилось легче всего именно потому, что нашелся и пятый заряжающий – Архипушка. Не зря я его от нечего делать научил, пока мы плыли, этому нехитрому делу, и теперь примерно два или даже три раза в минуту – поди посчитай – я мог всадить стрелу в какую-нибудь озверело оскаленную морду.

Причем подавал он их мне весьма удобно, даже не было нужды поворачиваться: сразу на ощупь схватил и тут же чпок – уноси готовенького.

Вдали, на носу струга, тоже цитировали: кто звонко, кто хрипло, а кто уже со стоном – не иначе как подранили. Что за строки – не понять, да и некогда прислушиваться.

Разве лишь один голос доносился до нас очень отчетливо, да и немудрено – Одинец всегда отличался могучим, далеко не юношеским басом.

Странно, что даже он цитировал именно то, что исполнял я.

Странно, потому что парень, когда дело заходило о книжной учебе, всегда жаловался на дырявую память и до сих пор еле-еле читал по складам, да и то с черепашьей скоростью три слова в минуту.

Если бы не это, он давно был бы в спецназе, как и просился, – заветная мечта, но я медлил, надеясь, что такой мощный стимул вдохновит его на учебу.

Так что ж, получается, память у парня ни при чем – эвон как выводит. Правда, не совсем точно, иногда меняет слова, но смысл один к одному:

– А душу укрепляет наша вера, и два клинка, как проклятое счастье![58]

Но тут же песня прервалась, и после паузы Одинец тревожно окликнул:

– Гавря. Эй, Гавря! – И отчаянно взревел: – Га-ав-ря-а!

Ну да, веселого тонкого голоса, отчего-то певшего про зимушку-зиму и как она «снежки солила в березовой кадушке», и впрямь не стало слышно.

Понятно. Еще один погиб.

Сам-то хоть жив?

Но повернуть голову в его сторону не успел – вновь раздалась, но уже не песня, а утробный рев, в который вкрапливалось смачное хэканье:

– И друг за другом... хэк!.. уходили в небыль, вписав... хэк!.. в судьбу багровый росчерк стали... хэк!

Но через минуту голос его стал заметно тише. Я обернулся – так и есть. Парень уже весь в крови, но еще рубится, хотя и туго ему – на носу самое пекло, поскольку он ближе всего к берегу, да и залезать удобно – именно на нем стоит на песке наша струг, так что не шатает, как на корме.

– Я туда, – бросил я на ходу Самохе и поспешил на нос.

Не успел добежать, как рухнул еще один гвардеец, справа от Одинца, и тот остался в полукружье врагов, чем-то в этот миг и впрямь напоминая вепря-одинца, затравленно отбивающегося от злобной собачьей стаи, все лезущей и лезущей через борт.

– А я с улыбкой загнанного зверя, отброшу щит на стертые ступени... – взревел он с новой силой и впрямь откинул его, орудуя одновременно двумя саблями.

– Пусть подождет тебя еще минуту страна забвенья, мрака и печали, – бодро подхватил я, вставая рядом и разряжая арбалет в чью-то бородатую рожу.

Одинец радостно оскалился и завопил с новой силой:

– Остатком жизни смерть неся кому-то, вхожу в последний бой с двумя сабля́ми!

– Подожди про остаток – ты уже включен мною в спецназ, а им просто так помирать нельзя! – крикнул я. – Не положено.

– Как?! – радостно ахнул он, на секунду даже опустил руки, тут же пропустив колющий удар – без того красный кафтан сразу потемнел.

– Еще пропустишь, выкину обратно! – свирепо заверил я.

Но он пропустил – не мог не пропустить, уж слишком их было много.

Единственное, что я мог сделать, это не дать его добить.

– Волки мы, хороша наша волчья жизнь! – заорал я, стоя над телом Одинца и поклявшись в душе, что отсюда нипочем не сойду. – Вы ж собаки, и смерть вам собачья!

Наседало на меня не меньше двоих за раз – только успевай поворачиваться и уворачиваться. Причем, как бы я ни старался, это количество все никак не убывало. На смену одному свежеиспеченному моими усилиями покойнику незамедлительно поспевал другой, который, к сожалению, пока еще был живой и весьма бойкий.

Хорошо, что Архипушка и тут успевал время от времени подать мне взведенный арбалет, и происходило это как нельзя кстати, когда уже был край.

А потом...

Их подобралось ко мне сразу трое, и я, выстрелив из арбалета, чуть поскользнулся – палуба-то вся в крови, так что немудрено. Подал корпус назад в тщетном усилии удержать равновесие, поскольку падать было нельзя, все равно что умереть, и в этот самый миг прямо над моей головой блеснул сабельный клинок, отбить который я уже не мог...

Вот тут-то Архипушка и метнулся к замахнувшемуся, вцепившись зубами в его руку и повиснув на ней, а затем...

Нет, не буду я рассказывать дальше – слишком больно.

И вдвойне обидно, что сабельный удар пришелся по мальчишке совсем незадолго до того мгновения, когда мы уже побеждали, когда напор уже начал заметно слабеть. Буквально через минуту после его гибели перед моими глазами промелькнула спина последнего из неловко переваливающихся через борт ратных холопов.

«Воистину, им этот день запомнится надолго, – вздохнул я, глядя на испуганно улепетывающих вдоль берега врагов, которым так и не суждено было получить обещанную Дмитрием награду, а оглянувшись и увидев, что творится на палубе струга, скорбно констатировал: – Да и нам тоже».

Странно, но уже через полчаса я не смог поднять онемевшей правой руки – не чувствовал. Даже удивительно, как я ею дрался, а совсем недавно еще и помогал своим гвардейцам собирать и грузить на борт тела наших ребят, павших на берегу, а потом еще и толкал нос струга, упорно прилипший к речному песку.

Может, потому, что позволил себе самую чуточку расслабиться, ибо сегодняшнее испытание осталось позади, а завтрашнее... вначале надо понять, кто доживет до этого самого завтра.

– Дубец, на руль, – отдал я распоряжение. – Курс – тот берег. Полусотнику Самохе после причаливания выделить троих крепких и невредимых в помощь моей травнице, остальные пусть займутся уборкой палубы, а то нашим дамам и зайти сюда нельзя – эвон как непрошеные гости напроказили. – И махнул ратникам в паузке, показывая на противоположный берег – теперь можно и пристать.