Царская невеста - Елманов Валерий Иванович - Страница 63

Оставалось развести руками. Словом, прощание с купцом получилось грустным, и обнадежить его мне так и не удалось.

А на следующий день я уже плыл в свое поместье, благо дорожка удобная – прыг в ладью на пристани, что на Яузе, и кати себе вниз по Москве-реке. Даже гребцы не нужны – течение само донесет. Достаточно одного рулевого у кормила, и все. А потом Москва тебя с рук на руки передаст Оке, и вновь кати по течению. А уж когда закончится и эта река, вот тебе Дятловы горы, вон Кремль из красного кирпича, а по ту сторону Волги, чуть ли не напротив города, поместье. Высаживайся, обустраивайся, обживайся. Места хоть и диковатые, пошаливают, но зато хлебные. Пшеница не ахти, но рожь родит славно.

Все это и еще много всякой всячины вывалили на меня в Нижнем Новгороде, куда я заглянул на один денек. Затем пришла очередь поместья. Врать не буду – и впрямь природа та еще, залюбуешься. Кругом тихо, красиво. А то, что пошаливают, я догадался сразу. Небось где-нибудь под Дмитровом или возле Суздаля такого высокого вала вокруг хозяйского терема не строили. Да еще частокол поверху, а ряжи[66] хоть и не толстые, но в ширину метра два, а то и три. Видно, солидные шалуны в округе бродят.

Внимательно оглядев терем, я лишний раз в этом убедился – бревна черные, и гарью пахнет. Выходит, последний пожар был не так уж давно. А как заехал с другой стороны, чуть не ахнул – какое там давно! Заднюю половину всех строений как корова языком слизнула. Огненным.

Возле пепелища лениво возились несколько человек. Оказывается, старосте деревни еще с осени прежний владелец поставил задачу восстановить терем и укатил в Москву. Староста, здоровенный хитрован-мужик с жуликоватыми глазами и огромным бугристым лбом, отыскал бригаду плотников, которая сейчас и изображала трудовую деятельность. Изображала, потому что хитрован слова не держал, уговоренные деньги не выдал, а кормил так погано, что можно протянуть ноги.

Говорить со старостой по прозвищу Дубак – наверное, из-за шишек на лбу, я отрядил своего стременного. Пусть привыкает – как-никак ему тут в первую очередь придется за всем следить и контролировать. Тимоха – малый простой, но не простак, а потому, едва только староста начал юлить, ссылаясь на недород, молча выложил на столешницу кулак.

– А серебрецо на следующей седмице непременно сыщется. Обоз с товаром я уже в град послал – вот-вот вернутся, – зашустрил тот еще сильнее.

Тимоха кивнул и, выложив на стол второй кулак, принялся задумчиво их разглядывать. На старосту он вообще не обращал внимания.

– А корма что ж… С запасов кормим – боле не с чего. Ну и что с того, что они малость повяли, подгнили да чуток заплесневели? Чай, не бояре, – произнес поникшим голосом хитрован, чуя недоброе.

– Угадай, каким я тебя приложу? – спросил Тимоха.

Я только хмыкнул, наблюдая любимую забаву своего стременного.

– Левым, – машинально ответил Дубак и через мгновение размазался по стене.

– Не угадал, – с укоризной произнес Тимоха, приподнимая старосту за грудки. – А теперь?

– Правым! – завопил Дубак и… вновь завалился под лавку.

– Угадал, – кивнул Тимоха. – Так что с кормами?

– Будут корма, все будет, – заверил тот, не торопясь вылезать из своего убежища.

– А серебрецо?

– И серебрецо будет, токмо не сразу. Вот когда…

– Угадай… – перебил Тимоха.

– Вот когда вылезу из-под лавки, и сей же час будет, – поправился Дубак.

Ужинать я уселся вместе с плотницкой артелью, и дородная повариха Корзуниха с румянцем во всю щеку навалила мне здоровенную миску каши, обильно политую душистым конопляным маслом. Есть было не просто можно – нужно. Остальные оцепенело застыли – князя за своим столом видеть им еще не доводилось – и лишь спустя время принялись жевать, робко поглядывая на загадочного фрязина, который – эхма, чудны дела твои, господи, – не чурается вот так запросто трапезничать с плотницкой артелью. Но аппетит вскоре взял свое, и они быстро меня догнали, а потом и обогнали.

– Трапеза хороша? – спросил я, когда народ насытился.

– Таку кашу кажный день исть, дак мы к осени не терем – дворец отстроим, – заверил меня невысокий старшой по прозвищу Калага.

У них вообще, как я выяснил спустя десяток минут после начала беседы, в основном были в ходу прозвища. Только троих звали по крестильным именам: Михайлу, сына Борисова, Ляксандру, сына Васильева, да Пантелея, сына Иванова. Прочих же – Метелица, Белоглаз, Грач, Кулека, Моляк и Беляк.

– Яко в Москве палаты будут, – добавил худощавый Михайла.

– Токмо не каменны – того не могем, – степенно уточнил осторожный Ляксандра.

– Хошь в лапу, хошь в обло – мы по-всякому, – уверенно заявил Пантелей.

– Платили бы вовремя, – вздохнул Метелица.

Остальные помалкивали. Когда мастера говорят, подмастерьям соваться негоже – можно схлопотать по уху.

– Платить будут вовремя. Ежели хоть на день Дубак задержит, вы сразу к Тимохе. Он волшебное слово знает, так что подсобит, – заверил я. – Лишь бы стряпуха с едой не подвела.

– Вот ишшо! – не выдержав, звонко отозвалась Корзуниха. – Было б с чего, а уж я наварю – вместях с котлом проглотят. А коль что, Наталка моя подсобит.

– Енто верно, – подтвердил степенный Пантелей. – Баба она справная. В руках все горит. Да и дочка ее тоже в естьбе художествами володеет.

– С чего варить – будет, – кивнул я Корзунихе. – Если не будет – тоже к Тимохе. Он найдет. Но к осени, к Покрову, терем должен стоять готовый. А лучше к новому году, – вовремя вспомнил я про первое сентября. – Только мне не абы как, а чтоб глянуть и ахнуть. Вот тут я намалевал кое-что. Хочу такое же. – И выложил на стол чертеж.

Художник из меня не ахти, но мастера разобрались, вникли, а Михайла даже внес кое-какие уточнения и изменения. Оказывается, ему давно уже хотелось построить нечто эдакое, да никто не заказывал, а тут само в руки прыгнуло.

– Башенку-то со стрельней, али енто колокольня будет? – то и дело любопытствовал он, изучая мой корявый набросок.

– А крышу могем разной – туточки шатром пустим, а здеся бочечкой поставим, – присоединился к нему Пантелей.

– А за дымарь[67] я сам примусь, – вторил Калага. – Такого ни у кого не будет – ты первый, княже. Всю душу вложу.

– Ну и я не обижу. И обещанное получите, и от себя сверху прибавлю, – посулил я им.

Старосту я тоже сумел заинтересовать, чтобы не вздумал жульничать.

– На этот год подати скощу всему селу, – заявил я ему наутро. – Но только ежели жалоб от них не услышу. – И ткнул пальцем в сторону энергично трудившихся плотников. – Хоть одна будет – серебрецо не в срок дал или с кормами пожадничал – все. Считай, ничего не говорил. По воскресеньям им по чарке вина в обед.

– Когда? – вытаращился на меня Дубак. – На Пасху, что ли? Так прошла давно.

Я мысленно выругал себя и поправился:

– В неделю. И вот еще что: надо на стенах стрельни подновить. Небось все село сюда бежит, коль что.

– Бежит, – подтвердил тот. – Некуда, князь-батюшка, боле и бечь-то. До Нижнего далече, ну и Волга опять же. И я бегу.

– Вот и подновляй, коль так. Для себя.

Потом приступил к детальному обходу села. В целом жили они ничего – я встречал деревни куда беднее. Разумеется, домишки были убоги и малы, но – домишки, а не полуземлянки. Амбары, правда, пустовали, но после посева яровых так оно везде.

– Ноне крапива пошла, лебеда – тепереча с голоду не помрут, – жизнерадостно сообщил мне Дубак, семенивший чуть сзади.

– А что, зимой мерли? – строго спросил я.

– Дак старики да две вдовицы. Ну и детишков пяток али поболе, – замялся тот.

– С голоду? – уточнил я.

– Дак с чего ж ишшо – знамо дело, с него.

– Этой зимой от голода хоть одна помрет али дите – считай, что ты не староста, – категорично заявил я.

– Самому, что ли, кормить их?! – возмутился Дубок.