Царская невеста - Елманов Валерий Иванович - Страница 62

– Нет, это опала, – настаивал он на своем и поморщился. – Вэй, как все неудачно складывается!

Еще больше он помрачнел, когда получил ответ на свой вопрос, который задал мне как бы походя: «Кто станет королем Речи Посполитой?»

Выборы проходили больше месяца назад, и результат Ицхак уже знал, но он оказался несколько непонятным, можно сказать, загадочным. Дело в том, что, невзирая на уверенную победу младшего брата французского короля принца Генриха, в настоящий момент на продолжающемся до сих пор сейме помимо обычных артикулов – что-то вроде королевских обязательств перед той же шляхтой – составлялся другой документ[60]. О его содержании купца также осведомили, причем всего за три дня до моего визита, и потому Ицхак не без оснований сомневался, что принц согласится подписать те непомерные требования, которые знать туда вогнала.

– Я понимаю, что ради королевского венца можно закрыть глаза на пятидесятилетнюю старуху, которую ему подсовывают в жены[61], благо что ночью темно и при исполнении супружеского долга вовсе не обязательно любоваться морщинами на ее лице, но оплачивать все долги прежнего короля – это чересчур. К тому же ему и потом нечем будет пополнить свой кошель с серебром, поскольку Генриху и дальше надлежит каждый год выкладывать в казну четыреста пятьдесят тысяч злотых из своих личных доходов. Если посчитать это в марках, то получается… – Ицхак закатил глаза кверху, долго шлепал губами, умножая и деля, после чего сокрушенно заявил: – Получается большой убыток.

– Зато королевская корона, – усмехнулся я.

– Таки что проку в этой короне, хотел бы я знать?! – возмутился Ицхак. – Если добавить к этим расходам обязательства выставить несколько тысяч солдат пехоты против вашего государя и послать французский флот на Балтику, да еще обеспечить строительство польского флота, то… – Купец вновь почмокал губами и уверенно подвел итог: – Половина всей казны Франции – это самое малое, чем он отделается, да и то лишь при том, что в этой стране исправно собирают налоги. Я бы с такими условиями нипочем не согласился, – твердо заметил он.

– А корона? – вновь повторил я.

– Да что корона, если предстоят такие расходы! К тому же право на нее имеет только он сам, но никак не его дети. Хоть бы о них позаботился. Впрочем, что я! О них ему заботиться как раз ни к чему – откуда у Генриха возьмутся дети с такой женой?! И зачем красавцу-принцу такие кабальные условия, хотел бы я знать? Потому я и спрашиваю: не было ли у тебя, почтеннейший князь, некоего видения относительно нового короля Речи Посполитой, ведь то, что предложили молодому принцу, – это грабеж, а если он откажется, то придется объявлять новые выборы, в которых совершенно ничего не ясно и…

– Было видение, – кивнул я, перебив разгорячившегося не на шутку купца.

– И?

– Это Генрих Французский, – подтвердил я.

Ицхак сразу сник и в ответ на это скорчил такую гримасу, будто ему подсунули под нос свиное ухо. Судя по всему, анжуйский герцог его явно не устраивал и он рассчитывал услышать от меня нечто иное.

Еще бы. Если уж тот вместе с братцем Карлом IX так круто и безжалостно расправился во время знаменитой Варфоломеевской ночи[62] с гугенотами, которые, как ни крути, хоть еретики, но все-таки христиане, оставалось только догадываться, что он может отчебучить на польском троне с евреями. А их в королевстве, как назло, в те времена насчитывалось преизрядное количество, и преимущественно беженцев.

– А что, уже начались новые гонения? – сочувственно осведомился я.

– А они вообще когда-нибудь заканчивались для нашего народа? – язвительно поинтересовался в свою очередь Ицхак. – Впрочем, можно сказать и так, потому что лет сто назад с нас требовали деньги за каждый глоток воздуха, который мы, дескать, оскверняем, но такого, как сейчас, еще не бывало. И ты как назло ухитрился угодить в опалу. Вэй, какое неудачное ты выбрал для нее время! – посетовал он.

– Так вроде бы католики сейчас разделились, и им не до вас, – возразил я.

– Им всегда до нас, – тяжело вздохнул купец. – Но раньше нас хоть защищали папы, потому что кое-что имели и это кое-что было весьма изрядных размеров. А лет двадцать тому назад или чуть меньше того пришел Павел IV[63], и тут-то все и началось. Да что я тебе говорю – ты же сам, как мне рассказывал, всего несколько лет назад был в Риме, – встрепенулся он, – а потому своими глазами видел гетто, которые по повелению римских пап создали для нас чуть ли не в каждом городе.

Честно говоря, я даже не нашелся, что ответить. В моем наивном представлении все гетто были неразрывно связаны с холокостом, фашизмом и так далее, но ведь сейчас-то я нахожусь на четыреста лет раньше, так откуда они взялись? И я на всякий случай помотал головой.

– Я пробыл в Риме недолго, и ты уж прости меня, но больше занимался своими вопросами, – осторожно возразил я.

– Все были заняты своими вопросами, а бедный еврей, который никому не делает зла… – Он, не договорив, сокрушенно махнул рукой. – А сколько книг было тогда сожжено, вэй! И каких книг! Спрашивается, зачем? Если ваши подданные не умеют читать на своем родном языке, то как они смогут одолеть наш иврит?!

– Это все, конечно, хорошо, – осторожно начал я, но тут же спохватился и торопливо поправился: – То есть в смысле, наоборот, плохо, и даже очень плохо, я всей душой сочувствую вам, но мне все-таки не совсем понятно, почему ты так расстроился моей отставкой? – полюбопытствовал я.

– Тебе хорошо. Царь любит иноземцев и привечает их, – вздохнул Ицхак еще раз. – А нас он прямо-таки ненавидит. Можно подумать, что еврейский мальчик украл у него в детстве вкусный пасхальный кулич. И куда деваться сейчас нашему бедному народу? Из Испании изгнали, из Италии гонят, из германских земель тоже – таки куда? В Польше при прежних королях[64] нашему народу жилось относительно славно, если только евреям вообще бывает славно в этом мире. Я уж было собрался вывезти всю свою семью в Краков, а теперь не знаю, ибо чего хорошего можно ждать от человека, который режет своих же христиан как овец. Потому наша община и подумала – иметь в добрых знакомых такого образованного и красивого молодого фряжского князя, выбившегося в любимцы к самому царю, всегда славно, особенно в столь беспокойное, тяжелое время. Кстати, противоядие, что тебе пригодилось в Новгороде, тоже не мое – заботясь о твоей безопасности, мне его принесли весьма почтенные и уважаемые люди – Соломон бен… – И оборвал себя на полуслове, устало махнув рукой: – Хотя какое значение имеют ныне их имена. Впрочем, я рад, что ты хоть остался жив. Может статься, что эта опала временная, и ты вновь… – Он не договорил, уставившись на меня с надеждой.

Так вот почему он так предусмотрительно заботился о моей жизни. А я-то думал, что… Стало немного грустно, хотя я особо не расстроился – отъезд из Москвы был слишком радостным событием, чтобы его могло пригасить это разочарование. Да и понять Ицхака было можно.

Я вначале решил успокоить купца, обнадежив его, чтоб он смело вывозил своих домочадцев в Краков, поскольку Генрих продержится на своем престоле всего год, а потом удерет обратно во Францию, но, открыв рот, почти сразу закрыл его, так и не сказав ни слова. А почем мне знать – вдруг этот ярый католик успеет за свое краткое пребывание настряпать столько антисемитских указов, что семье Ицхака и впрямь придется худо? К тому же его будущий преемник[65] на польском троне мужик хоть и разумный, но, если память мне не изменяет, не просто католик, а тяготеющий к иезуитам, от которых евреям навряд ли стоит ожидать чего-либо доброго. И получится, что я хотел сделать как лучше, а вместо этого… Нет уж, лучше не рисковать.