Возвращение астровитянки - Горькавый Ник - Страница 76

— Вы и сейчас отлично выглядите! — Анатоль попробовал свои силы в комплиментологии.

— Тогда я вдвойне рада, что вы подошли. Но вы что-то хотели спросить?

— Ну… мне хочется понять, что вы все тут делаете… Я был бы рад поговорить с местными обитателями об их работе, жизни. Я даже составил список вопросов, которые думаю задать разным людям — и надеюсь получить ответы на эти вопросы.

— Получить ответы на свои вопросы… это звучит хорошо. Сколько книг вы написали?

— Две.

— И много читателей набралось?

— Немало! — сказал задиристо Анатоль, а потом неожиданно для себя признался: — Первая много собрала, а вторая — не очень… И я понял, что для третьей книги я должен что-то найти такое… чтобы… чтобы…

— Она всех поразила, — помогла найти формулировку Салли.

— Где-то так, — ухмыльнулся Анатоль. — Я написал синопсис книги о покорителях Венеры, получил Гринвич-грант для её написания и прилетел сюда на целый месяц. А вы здесь уже сколько?

— Пятый год, — ответила старушка. Анатоль невольно присвистнул.

— И не тянет домой, на Землю?

— Нет, у меня там никого по-настоящему близкого не осталось. А моя дочь с внуком живут на Марсе. Вот туда я и полечу, когда через год Европейская академия выгонит меня на пенсию. Я — ассоциированный сотрудник Независимой академии и уже получила приглашение на работу в её лабораторию при Марсо Институте ООН. Буду там трудиться, пока не надоест. Лет десять я бы ещё поскрипела: проблема терраформирования Марса очень интересна, а мне нравится разбираться в хитросплетениях химических реакций в атмосфере и грунте.

Анатоль напрягся, придумывая следующий вопрос.

— А что вам нравится в вашей области исследований?

— Планетохимия — очень открытая наука. Просторная. Обычный химик изучает реакции в маленькой колбе. Для него важны температура и давление. Ну, катализаторы, ну, иногда излучение. А в планетохимии важно всё — солнечный ветер, атмосферные ураганы и извержения вулканов. Химические реакции идут по-разному для скалы и для песка одного и того же минерального состава. Это изысканное удовольствие — построение модели взаимодействия химических компонент атмосферы и геосферы, а потом отслеживание их эволюции в прошлом и развития в будущем. А разведка месторождений редких металлов идёт с таким азартом — как настоящая охота! Или поиск оптимального решения для терраформирования Мapca — пусть даже отдалённого. Что лучше: сбросить на планету набор ледяных комет — для доставки воды и разогрева почвы? Или разбудить вулканы для выброса парниковых газов и таяния вечной мерзлоты? Решая такие вопросы, чувствуешь себя немножечко богом!

Анатоль даже раскрыл рот от удивления, глядя на увлёкшуюся Салли.

— Как вы сочно рассказываете! Теперь я понимаю журналистов — в вас есть несомненный огонь…

Салли сухо улыбнулась:

— Сейчас это лишь отблески углей на руинах… Она поставила чашку на стол.

— Рада была с вами поболтать, Анатоль, но мне пора на рабочее место.

Доктор Хоуп залезла в боковой карман просторной кофты, достала леденец в прозрачной обёртке и предложила Анатолю:

— Хотите? Со вкусом гуавы, мои любимые.

Анатоль растерянно взял леденец, а потом спохватился, вытащил откуда-то и протянул Салли листок пластика.

— Доктор Хоуп, вот список вопросов, которые я хотел бы задать вам… и другим. Может, как-нибудь на досуге ответите? Мой адрес внизу.

— Хм… — Салли удивлённо читала листок, а Анатоль поёживался, глядя на эту занятую умную женщину. Вопросы, которые он составлял так старательно, сейчас казались ему глупыми и претенциозными.

— Хорошо, — коротко сказала Салли, встала и ушла, не оборачиваясь. В дверях кафе она помахала на прощание листочком — по-прежнему не оборачиваясь.

Её фигура была даже моложе её голоса.

Огромный сплюснутый эллипсоид, надутый гелием, плавно и стремительно — в треть от земной скорости звука — летел на запад над экваториальной зоной Венеры, подгоняемый суперротацией плотной атмосферы. Над южным континентом Афродиты аэростат слегка потряхивало и обычная высота полёта в шестьдесят километров чуть увеличивалась.

Под аэростатом размещалась круглая плоская гондола, похожая на таблетку, где жили люди и размещалось несколько десятков лабораторий и приборных отсеков.

Первые дни Анатоль много бродил по станции, на которой жила добрая сотня учёных, космонавтов, инженеров и вилётчиков-атмосферников — пилотов венерианских самолётов. В двух просторных шлюзах станции стояло несколько транспортных и научных венолётов — вилётов.

Это были угрюмые бронированные машины с сильно окисленными боками и горелыми полосами на массивном корпусе и кургузых крыльях. Неровная потемневшая поверхность фюзеляжа ясно говорила о раскалённых и едких воздушных потоках, бушевавших вокруг этих необычных летательных аппаратов. Вилёты не походили на щеголеватые земные самолёты и казались ржавыми боевыми машинами какой-то легендарной космической империи, случайно попавшими в руки людей.

Вечером Анатоль снова встретил в кафе утреннюю старушку. Салли сидела в синих брюках и тонком белом свитере, который вызывающе откровенно гармонировал с седыми волосами.

— Забавная у вас анкета. И какие ответы вы собираетесь получить?

— Можете смеяться, но я ищу смысл жизни. В этой анкете важен лишь последний вопрос. Остальные — маскировка и подначка.

— Почему я должна смеяться? А для кого вы ищете смысл жизни — для себя или кого-то ещё?

Анатоль поёрзал, устроился поудобнее в кресле:

— И для себя… и для своего поколения — вернее, для тех, с кем я знаком из своего поколения. Мне кажется, что мы… они не знают, для чего живут. Вернее, они не хотят знать, для чего живут. Им всё по барабану. По фиг. Они равнодушны ко всему, что выходит за рамки развлечений. К деловой карьере или к научной они не стремятся.

Деньги их, конечно, интересуют — как способ добыть ещё больше удовольствий, но никаких серьёзных усилий по их добыче они прикладывать не будут — в конце концов, вокруг так много дешёвых наслаждений и легальных наркотиков. Никому ничего не надо, и уж точно никто не собирается надрываться над математикой и ломать голову над генетическими структурами. Долгое образование медика или юриста тоже для моих друзей не годится.

Вы пессимист, это странно для такого молодого человека.

— Не странно для писателя. Если бы вы знали наше поколение получше, то тоже бы стали пессимистом. Поэтому я хочу понять — зачем мы живём? Вот мой отец, Смит Джигич — известный экономист в Евросоюзе, старается развивать отстающие страны, а моя мать влюблена по уши в своё программирование. Мои трудолюбивые и целеустремлённые родители — укор для меня и моего поколения. Что с нами не так?

— Я работала с программами, созданными Корой Джигич.

— Да, это моя мать.

— В молодости разговоры о смысле жизни неизбежны как подростковые прыщи.

— А в старости об этом уже не говорят?

— Вам не надо так далеко ходить… Как только у вас появятся жена и дети, они вам всё расскажут про смысл жизни. А старики не говорят о нём, потому что они слишком заняты продлением своей бессмысленной, но прекрасной жизни. Кстати, старики со времён Древнего Египта сокрушаются о никчёмности молодёжи. Странно только, что вы, молодой, присоединились к старикам. А я, старуха, думаю, что молодёжь становится всё лучше и лучше.

Салли налила себе чаю и сказала:

— Молодые люди очень одиноки. Не из-за того, что вокруг мало друзей, а из-за того, что для молодого человека никто не сопоставим по важности с его собственным «я». Как только в окружении человека появляется кто-то пусть не равнозначный, но хотя бы сопоставимо значимый, то одиночество заканчивается, а смысл жизни — не то чтобы появляется, просто вопрос о его поиске отпадает.

— Я всё время это слышу — повзрослеешь и всё поймёшь про жизнь.

— Ну, свой смысл жизни вы уже нашли. На данный момент.

— В чём же он?

— В поиске смысла жизни.