Сербия о себе. Сборник - Йованович Мирослав - Страница 44

Отразится ли это идеологическое, имперское редуцирование демократических принципов на самих западных обществах и каким образом – вопрос открытый. Однако несомненно его негативное влияние на курс и качество демократического вмешательства в дела Юго-Восточной Европы, где демократические традиции еще непрочны, а институции слишком хрупки. В конкретном случае Сербии принятие либерально-демократического инструментария, особенно ныне господствующего, носящего «глобалистский» и американский оттенок, будет дополнительно осложнено и помечено клеймом натовских бомбардировок, а также неизжитым ощущением «американской поддержки всех сербских врагов» (для окончательного вытеснения этого чувства потребуется много усилий, терпения и разума обеих сторон). Помимо этого основное опасение заключается в том, что «прагматичный» зарубежный политико-предпринимательский фактор найдет общий язык с аналогичным балканским (хотя еще карикатурным и экстремальным) и закроет глаза на местные недемократические проявления (связи с криминальными структурами, контроль над СМИ, нарушение законов и, может быть, даже фальсификация выборов), поскольку взамен будут предложены, например, незамедлительная выдача обвиняемых Гаагскому трибуналу, ускоренные и «аутсайдерские» приватизации, быстрое признание независимости Косова и т. п.

По многим причинам современная Сербия вряд ли может рассчитывать на то внимание и на ту финансовую и институциональную благосклонность, каковыми пользовались (оккупированная) Западная Германия и Югославия Тито в десятилетия после Второй мировой войны. Поэтому, невзирая на преобладающую риторику и завышенные ожидания от «иностранной помощи», экономическая, политическая и моральная консолидация сербского общества должна осуществляться с опорой на собственные (небольшие, но все же не несуществующие) материальные и духовные ценности.

3.3. (Полу)постреволюционный мятеж, или Фактор ДОС

Не пускаясь в схоластические споры относительно природы и именования октябрьских событий в Сербии, а также не пытаясь давать оценку глубине и диапазону совершившихся перемен, стоит обратить внимание на наиболее характерные черты постреволюционного периода, переживаемого сейчас сербами. Судя по поведению политиков, риторике, иконографии и пылким нетерпеливым ожиданиям общественности, мы находимся в типичной постреволюционной ситуации, отмеченной, как это обычно бывает, созданием новых мифов и новых героев, календаря и словаря. Также стоит отметить факт осознания важности происходящего как одну из существенных специфических особенностей этой ситуации. Современникам и непосредственным участникам событий всегда кажется, что исторический момент, на который приходится их период активности, является ключевым, вершащим судьбы всего общества и его членов. Состояние социального возбуждения и бурлящий водоворот политических страстей только углубляют эту иллюзию, приводя к своего рода всеобщему коллективному искажению восприятия.

Помимо этого, мысль об эпохальности текущих событий (отсюда – потребность в глобальном подведении итогов, новой точке хронологического отсчета и т. д.) исключает возможность исторических аналогий и развивает пренебрежительное отношение к конкретным насущным проблемам, к обычному «маленькому» человеку и его заботам. Иногда, когда подобный энтузиазм достаточно массов, это может благоприятно сказаться на социальной сфере (как, скажем, в послереволюционной Франции или послевоенной Югославии), но если пересекается или, наоборот, не достигается некая трудноопределимая критическая отметка (примерно как в странах «реального социализма» в последние десятилетия), событие приобретает характер фарса и простой симуляции революционного воодушевления, в то время как общество погружается в апатию и стагнацию, не подверженными которым остаются только официальная риторика и увеличивающаяся активность «профессиональных» революционеров.

Судя по всему, на сегодняшний день сербское общество оказалось на распутье между этими перспективами. С одной стороны, октябрьские события пользовались несомненной поддержкой сербского «общественного тела», бесспорно, имел место «революционный» подъем, равно как и связанные с ним большие надежды на будущее и новую власть. С другой стороны, если абстрагироваться от бури и натиска 5 октября, то все больше бросаются в глаза моменты «реставрации», быстрый спад энергии, растущее безразличие, и закрадывается подозрение, что в те «судьбоносные» дни граждане представляли собой скорее не «революционный субъект», а театральные кулисы, за и перед которыми по технике дворцового переворота осуществлялась более или менее контролируемая смена, точнее, переформирование и реорганизация правящей элиты Сербии.

Поэтому, как уже говорилось, события начала октября 2000 г. значительно более многозначны, их нельзя ни именовать, ни трактовать однозначно. Наше мнение таково, что октябрьский переворот и все за ним последовавшее надо осознавать и преподносить как сложное переплетение легалистских, путчистских и революционных элементов. Это был и спонтанный массовый протест, взрыв народного (во многом социального) недовольства; и легитимная борьба за признание результатов президентских выборов; и хорошо организованный государственный переворот, согласованный с частью правящего аппарата и существенно поддержанный зарубежными разведданными и финансовыми средствами. Из этого клубка теперь политические субъекты извлекают отдельные составляющие, которые считают наиболее для себя выгодными. Сторонники ДОС в настоящий момент признают только революционную сторону, те, кто ближе к ДПС и президенту Коштунице, провозглашают только легитимно-легалистскую направленность, а радикалы и СПС, в свою очередь, акцентируют внимание на теории «заговора» и путча, остальное же их мало интересует. Октябрьские события, между тем, содержали все перечисленные черты, которые продолжают действовать и в постреволюционный период, чем немало смущают и порождают недовольство.

Многое из того, что нам кажется неясным с точки зрения доминирующей и, так сказать, официальной трактовки этих событий как «революционного переворота» (скажем, на первый взгляд, непостижимый факт неизменности руководящего состава МВД и армии), станет абсолютно понятным, если к основной версии присовокупить «легитимную» и «путчистскую». По всей видимости, эта двойственность не лучшим образом понимается как общественностью, так и самим правящим ДОС, из чьих рядов все время поступают то революционно-зажигательные, то жестко «легалистские» заявления и действия. Эти два подхода, все больше парализующие сербскую политическую жизнь, как правило, ассоциируются с именами двух самых выдающихся лидеров ДОС – президента Коштуницы (легалиста) и премьера Джинджича (революционера), однако такая поляризация чересчур упрощена, и речь здесь скорее идет об имидже и политическом маркетинге. В конце концов, именно Джинджич вел переговоры и заключал «сделки» с представителями правящего режима до и после 5 октября. С другой стороны, Коштуница не занимал бы тот пост, который занимает сейчас, если бы все время, а особенно с 24 сентября по 5 октября, слепо верил в процедуру и «институции системы».

В любом случае, несмотря на сиюминутную популярность революционной теории, нельзя забывать, что как раз наименее популярным аспектам послевыборного кризиса мы обязаны, во-первых, победным исходом, а во-вторых, предотвращением внутрисербской резни, опасность которой была более чем реальна. Поэтому не должны казаться удивительными ни противоречивые действия новой власти, ни то, что «разрыв с прошлым» не углубляется, а условия жизни не становятся лучше (и то и другое ожидалось), но ради исправления ситуации в будущем нельзя долее сохранять этот противоестественный и хаотичный политический провизорий, именуемый Демократической оппозицией Сербии.

Воислав Коштуница, победитель президентских выборов. 5 октября 2000 года