Собрание сочинений. Том 12 - Маркс Карл Генрих - Страница 167

«Чрезвычайно благоприятным фактом, характерным для нынешних выборов, является то, что все партии согласны сойтись на монархической и конституционной платформе и таким образом в известной степени смягчить расхождения своих разнообразных политических программ. Принятый правительством прогрессивный, но твердый и умеренный политический курс будет иметь своей главной целью достижение такого единения. Правительство не позволит отклонить себя от своих либеральных, но умеренных принципов преувеличенными надеждами или требованиями. С другой стороны, правительство не может допустить, чтобы партия, которая далека от того, чтобы безоговорочно признавать конституционную основу, но признает законность хартий в той мере, в какой последняя соответствует ее собственным интересам, присваивала бы себе исключительное право называться «роялистами». Правительство отрицает правильность утверждения, будто большинство землевладельцев принадлежит к этой партий» и т. д.

Министерство, в сущности, трудилось понапрасну. Принц не укрепил своего положения ни реакционной речью в Staatsrat [Государственном совете. Ред.] при представлении своего сына, ни другой реакционной речью на собрании франкмасонов, ни реакционным обращением к Treubund (род прусской оранжистской организации)[428], но он напугал кабинет министров бурными взрывами гнева по поводу оборота, который приняли дела под их руководством. Первый циркуляр Флотвеля был благожелательным предостережением буржуазии — ни в коем случае не подвергать испытаниям новоиспеченный конституционализм регента. Когда в результате этого шага министры осознали непрочность своего собственного положения, они протелеграфировали принцессе Прусской, и та, немедленно прибыв из Кобленца в Берлин, по coup de baguette [мановению волшебной палочки. Ред.] дала делу обратный ход. В течение последнего года принцесса жила попеременно в Веймаре, Карлсруэ и Кобленце. Берлин она посетила лишь в момент решения вопроса о регентстве. Так как все опрошенные в то время врачи отказались определенно заявить, излечима ли болезнь короля или нет, то королева, через посредство г-на фон Клейст-Ретцова, раздобыла одного армейского врача, некоего Бёгера, который подписал бумагу о том, что король может выздороветь. Тогда принцесса Прусская притворилась больной, вызвала к себе этого же самого врача, заставила его себя лечить, очаровала его лестью и знаками милостивого расположения и, когда он казался уже достаточно подготовленным, напрямик спросила его, неужели он, столь ученый и добросовестный человек, в самом деле верит своему собственному заявлению относительно состояния здоровья короля? Глупый Бёгер признался, что только слезы королевы заставили его сделать это заявление. Принцесса позвонила, немедленно вбежали два камергера, и армейский врач, призванный к повиновению своим естественным повелителям, должен был не только повторить на словах, но и собственноручно подтвердить на бумаге только что исторгнутое у него признание. Когда принцесса таким образом достигла своей цели, она была выслана из Берлина. После утверждения ее супруга в качестве регента она добровольно продолжила свое пребывание в Кобленце. Подобно всем посредственным людям, принц Вильгельм страдает от умственного превосходства своей дражайшей половины, и, хотя он нуждается в том, чтобы его водили на помочах, ему неприятно видеть руки, которые их держат. Его жена вынуждена поэтому оказывать на него влияние окольным путем. Отношения между обеими этими особами и без того весьма холодны и официальны. В молодости принц Вильгельм был страстно влюблен в девицу фон Брокхауз и хотел жениться на ней. Но его отец запретил этот брак, и девица умерла в Париже от разбитого сердца. Брак с принцессой Веймарской был навязан беспокойному отпрыску Гогенцоллернского дома и, в отместку, в течение первых лет брака он не скрывал своего страстного увлечения девицей Ф…к. Таким образом, отношения между принцем и его женой как нельзя менее семейственные, и для принцессы лучшим способом водворить в Берлине свое министерство было самой удалиться в Кобленц.

Тем временем королева пошла на одну из тех проделок, которые хорошо знакомы читателям хроники Oeil de boeuf[429]. Вы, вероятно, читали в газетах, что при отъезде короля и королевы из Берлина портфель последней был украден в Лейпциге и что, несмотря на все старания стоглазой и сторукой германской полиции, найти вора не удалось. По какой-то странной случайности этот портфель оказался на письменном столе регента, и в нем была найдена объемистая переписка его жены, принцессы, со всякого рода политическими деятелями. Тут были письма ратиборскому Gerichtsprasident Венцелю, одному из только что избранных депутатов от Берлина, члену оппозиции в нижней палате Мантёйфеля; были также письма к Рейхеншпергеру, вожаку прусской католической оппозиции, и еще другие письма, все преисполненные напускного либерализма и мечтаний об объединенной Германии. Таким путем принц, преследуемый, как известно, кошмаром красной республики, был еще более напуган открытием, что его собственная жена состоит в интимной близости с революционерами. Были пущены в ход и другие интриги. Я сообщаю эту chronique scandale-use [скандальную хронику. Ред.], — за точность которой я могу ручаться, — потому, что в монархических странах загнивание династий возвещает о приближении революции еще раньше, чем она принимает форму народного волнения.

Написано К. Марксом 23 ноября 1858 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5505, 13 декабря 1858 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

ЕВРОПА В 1858 ГОДУ

Вторая половина 1858 г. в Европе отмечена особенным оживлением политической активности. Со 2 декабря 1851 г. и до середины текущего года европейский континент был в политическом отношении как бы окутан саваном. Власти, которые при поддержке своих армий вышли победительницами из великого революционного конфликта, получили возможность управлять по своему произволу, издавать и отменять, соблюдать или нарушать законы, как им было угодно. Представительные учреждения повсюду выродились в простую фикцию; едва ли где-нибудь существовала еще парламентская оппозиция; печати заткнули рот; и если бы не волнения, вспыхивавшие внезапно то тут, то там: восстание в Милане, высадка в Салерно[430], мятеж в Шалоне, покушение на жизнь Луи-Наполеона; если бы не некоторые политические судебные процессы в Анже и других местах, во время которых, хотя и ненадолго и ценой больших жертв, проявлялся былой революционный дух, угрожающе возвещая о своем существовании, — можно было бы подумать, что после опыта 1848 г. европейский континент отказался от всяких мыслей, связанных с политикой, и что военный деспотизм и цезаристский режим повсюду были признаны единственно приемлемой формой правления. Даже в Англии дух политической реформы неуклонно шел на убыль. Все внимание английского парламента было поглощено юридическим, торговым и административным законодательством, причем последнее имело безусловную тенденцию к централизации.

Попытки оживить массовое политическое движение кончились решительной неудачей, буржуазная партия борьбы за реформу спокойно почила, испытав сокрушительное поражение на пальмерстоновских всеобщих выборах в 1857 г., между тем как чартизм находился в состоянии полного распада.

Из всех наций Европы Россия первая пробудилась от этой политической летаргии. Крымская война, хотя она и закончилась без сколько-нибудь существенной потери территории и даже — поскольку речь идет о Востоке — без ущерба для престижа, все же уязвила гордость России. Впервые ее заставили отказаться от принципа — никогда не уступать раз присоединенной к ней территории. Вся ее административная система в своей наилучшим образом организованной отрасли — в военной — потерпела полное банкротство и крушение. То дело, над которым Николай трудился дни и ночи в течение двадцати пяти лет, погребено под развалинами крепостных валов и бастионов Севастополя. Между тем при существовавших политических условиях в стране не была возможна никакая иная административная система, кроме исключительно господствовавшей в ней и доведенной до предела бюрократической системы. Чтобы заложить основы более подходящей системы, Александр II вынужден был вновь обратиться к идее освобождения крепостных. Ему пришлось бороться с двумя грозными противниками: с дворянством и с той самой бюрократией, которую он возымел намерение реформировать вопреки ее собственному желанию и которая должна была в то же время служить орудием выполнения его планов. Ему негде было искать поддержки, кроме как в традиционной и пассивной покорности инертной массы русских крепостных и купцов, которые до сего времени лишены были даже права задумываться над своим политическим положением. Чтобы сделать их поддержку реальной, он должен был создать нечто вроде общественного мнения и хотя бы подобие прессы. В связи с этим была ослаблена цензура и предоставлена возможность для вежливой, благонамеренной и весьма почтительной в выражениях дискуссии; была разрешена даже легкая и учтивая критика действий чиновников. Существующая сейчас в России степень свободы дебатов считалась бы до смешного ничтожной в любой другой европейской стране, кроме Франции, но людям, знавшим николаевскую Россию, и это кажется огромным шагом вперед; в сочетании с теми трудностями, которые неизбежно возникнут в связи с отменой крепостного права, это пробуждение к политической жизни более образованных кругов русского общества полно добрых предзнаменований.