Колосья под серпом твоим - Короткевич Владимир Семенович - Страница 176

Корчак, трепеща ноздрями от возбуждения, ходил всюду и задавал лишь один вопрос: «Где Покивач?» Кто-то указал ему на хату, куда снесли раненых.

В огромной пятистенке люди лежали на лавках, на столе, прямо на полу.

Загорский с засученными рукавами и окровавленными выше запястий руками накладывал гиппократову шапку на голову одного из горипятических мужиков. Тот жалобно стонал, и ему со всех углов вторили стоны.

— Хлопцы, добейте, хлопцы, добейте меня! — почти плакал от испуга и боли молодой русый солдатик в углу.

— Молчи! — со злостью бросил ему Алесь. — Рана в руку, а ты расхныкался, вояка!

Грубость сделала свое. Солдатик перестал ныть и только всхлипывал.

— А ты терпи, терпи, — говорил Алесь горипятическому. — По крайней мере теперь знаешь, как порох пахнет.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял голову и встретился с глазами Корчака.

— Это ты скакал? — спросил Корчак.

— Я. А что, не вовремя? — Глаза Алеся смотрели спокойно.

— Зачем?

— Хотел как-то остановить все это.

— Зачем?

Алесь улыбнулся.

— Время не то. Манифеста в церквах нет, можешь поверить мне. Поэтому я и освободил своих не так, как он.

Глаза Корчака следили за Алесем зорко и гневно.

— Со временем ты это поймешь, Корчак, — сказал Алесь.

Лютая ирония была в складке Корчаковых губ.

— И не боишься, что убьем?

Алесь не отвел глаз.

— Даже последние убийцы не убивают попа с дарами и лекаря.

— А если все же?

— Ну и опускайся ниже последнего бандюги. — И Алесь перешел к следующему раненому.

Корчак не знал, какое напряжение владеет сейчас этим молодым человеком. Корчака душил гнев. Этот, с красивыми серыми глазами, не обращал внимания на смерть, что стояла перед ним.

Корчак сделал шаг и встал перед Алесем, затенив окно.

— А ну, отойди! — повысил голос Алесь.

Корчак невольно отступил, а когда спохватился, было поздно.

— Бумажки захотелось? — жестко сказал Алесь. — Знаешь, где б ты очутился со своей бумажной волей? Гляди, — его рука указала на лежащих. — Вот… Трое убитых мужиков, шесть убитых солдат, двенадцать раненых через… бумажку… Иди, иди ищи свою бумажку, темнота.

Корчак обвел глазами тех, что стонали. Вон один легко раненный из деревни Ходанского. Морщится, поднимается на ноги. Несколько солдат с повязками. А там трое из его лесных хлопцев. Убитые у дверей.

— Где Покивач? — спросил Корчак.

— Ищи.

Корчак отошел, склоняясь над лежащими. Покивач приткнулся у стенки на боку. Желтые, ястребиные глаза смотрели бессознательно.

— Давай раньше всего этого, — сказал Алесю Корчак.

— Не нужно, — ответил Алесь.

— Как это не нужно?

— Ему больше ничего не нужно.

— Мой человек.

— Даже твоим людям, даже тебе со временем ничего не нужно будет.

И тут Корчак понял. Подскочил к Алесю:

— Ты что, две головы имеешь? Ты кто такой?!

Но тут же сдержался. Он вспомнил слова Кондрата Когута о врагах.

— А-а, — сказал он, — тот князь, что за волю?

— За волю, — просто сказал Алесь. — Только за настоящую. Не за бумажную.

Тяжело дыша, Корчак спросил:

— Ты что же это его, Покивача, не сберег, а?

— Это ты его не сберег. Ему уже никто не мог помочь. — И заговорил вдруг почти умоляюще: — Послушай, Корчак, иди ты поищи в церкви свою бумажку да исчезай отсюда. Натворил беды — хватит. Да еще я тебе советовал бы всех своих убитых и раненых с собой забрать: солдаты сейчас придут. Временнообязанные Ходанских, к счастью легко раненные, пойдут домой. А горипятических уж я сам уберегу. Ушел бы ты, а?

Корчак пошел было к двери, но остановился.

— Не верю я тебе, — сказал он. — Всей породе вашей проклятой не верю.

— Хорошо, — сказал Алесь. — Уходи.

Дверь хлопнула. Корчак, сжав челюсти, бежал к церкви, у которой мужики тяжелым бревном кончали выламывать дверь. Наконец дверь упала.

Гулко топали по плитам сапоги, мягко хлюпали поршни.

Корчак ногой открыл царские ворота.

Его рука скользнула под бархат, которым был накрыт престол. Потом он выпрямился, бледный.

— Нема, — сказал он.

— Нема… Нема… Нема… — начало передаваться по цепочке к выломленной двери.

…Первыми двинулись с места люди Ходанских. Некоторые зашли в хату, где был Алесь, взяли своих раненых, пошли. Корчак смотрел, как отделялись от толпы люди.

— Хлопцы… — сказал он, и голос его дрогнул. — Хлопцы, перепрятали они ее. Не может быть, чтоб царь…

Все молчали. Лишь кто-то тяжело вздохнул:

— Нехай так. Но теперь что уж! Если б нашли, поклали б костки, а так…

Корчак сел на крыльцо. Таяла и таяла толпа. Белоголовый человек сидел на крыльце, и волосы свисали на лицо.

Потом он поднял голову, и все удивленно увидели, что глаза Корчака застилают слезы. Они медленно, струйками, сплывали по щекам.

— Волю нашу… — Корчака что-то душило, — дорогую нашу… продали, псы… Продали… Продали.

Уменьшались белые фигуры на белом снегу, и солнце радужно дробилось в глазницах человека на крыльце.

Затем он поднялся и вздохнул:

— Что там… Будем ждать… Мы терпеливые.

Маленькая группка людей стояла перед ним, и он сказал:

— Заберите раненых. Отходим, хлопцы.

…Остальные тащились по снегу, неся на самодельных носилках раненых и убитых, а Корчак все еще стоял в дверях.

— Смелый ты, князь, — наконец сказал он. — Но ненавижу я тебя. Не за то, что ты — это ты. За других я тебя ненавижу. За Кроера. За всех братьев твоих. За все.

— Я знаю, — сказал Алесь.

— Так и останешься с солдатами да этими горипятическими мямлями?

— Так и останусь.

— Смелый, но все равно ненавижу. — Жилы набухли на лбу Корчака. — Не могу я тебя тронуть, но… Пускай бы тебя убили солдаты, князь.

Алесь побледнел.

— По-мужичьи ты балакаешь — пускай бы тебя убили, своих отпустил — пускай бы тебя убили, округа за тебя горой — пускай бы тебя убили, под солдатскими пулями остаешься — пускай бы те-бя у-би-ли.

— Видишь, — сказал Алесь. — А я хочу, чтоб ты жил.

— Для чего?

— Для настоящей воли.

— Не будет ее!

— Она будет. — У Алеся дрожали губы. — Подумай, Корчак. Мы другие, Корчак.

— Дети таких батьков… ге!

— Моих батьков не трожь.

— Свояки таких, как Кроер!

Алесь вскинул голову:

— Я выдрал тебя из его рук.

— Не верю.

— Со временем поверишь.

Дверь захлопнулась снова. Алесь покачал головой.

Около полудня в Горипятичи вошли солдаты — остатки двух рассеянных рот и две свежие роты при одной легкой пушке.

Кто-то указал Мусатову хату, где лежали раненые.

Он толкнул дверь и остановился, удивленный. Сидя на лавке, опустив сцепленные руки меж колен, на него исподлобья смотрел старый знакомый. Радость шевельнулась в капитановом сердце, но он сдержался. Он только позвал Буланцова, подручного, с которым некогда вместе ловил Войну.

— Вот, Буланцов, — сказал жандарм, — рекомендую, князь Александр Загорский. Каким образом здесь? — спросил Мусатов.

Алесь пожал плечами:

— Может, кому-нибудь помогу.

— Кому это «кому-нибудь»? Мятежникам или нам? — повысил голос Мусатов.

— Не кричите, — сказал Алесь. — Хорошие манеры не повредят и людям вашей профессии… Видите, вот солдаты…

— Они не добили их?

— Я не позволил… А там мужики.

Буланцов двинулся туда.

— Этих я заберу.

— Не советую, — сказал Алесь. — Это горипятические.

— Так что? — поводя длинным носом, спросил сыщик.

— А то, пан лазутчик. Даже пан Мусатов слышал, что их насильно, под угрозой поджога, выгнали из хат. Солдаты же стреляли в кого хочешь, только не в лесных братьев.

Он почти весело улыбнулся, Мусатов ненавидел его в этот момент. Ненавидел за жесты, слова, одежду, за эти глаза, за умение разговаривать. Он не мог не чувствовать, что рядом с ним он, Мусатов, всегда будет выглядеть как пьяный капрал.

— «Лесные» ушли утром. На рассвете, — сказал Алесь. — А это невинные люди — солдаты подтвердят. Как и то, что я не воевал.