Колосья под серпом твоим - Короткевич Владимир Семенович - Страница 175

— Хлопцы! — крикнул Корчак. — Да что же это они, ироды?! Выгоняйте их из хат. Факел в стреху, если не выйдут!

Мужики начали стучать в окна и двери, выгоняя горипятических на улицу. Их волокли из хат. Толпа была в ярости: прятались за темными окнами, а каждому, кто стоял с факелом, было страшно, и у каждого было сиротливо на сердце. А разве те, что с факелами, злодеи? Они хотели только убедиться во лжи.

— Корчак! — кричал Мусатов. — Не издевайся над людьми!

— Отпусти взятых, зверюга! — кричал Корчак. — Вишь, милосердный волк! Вспомни Пивощи!

Возня вокруг Броны, Марты и Покивача на миг приостановилась.

— Люди! — крикнул Мусатов.

— Мы тебе не люди, а быдло, — ответил Корчак. — И вы нам не люди, а волки.

Повисло молчание.

…На загуменье отец, Андрей и Юрась с трудом удерживали Кондрата.

— Предателя из меня делаете, — сипел тот.

Улицей, пригуменьями, садами медленно, по одному, по трое, отделялись от толпы люди.

— Видишь? — сказал Юрась, и вдруг голос его сорвался. — Видишь? Вот тебе этот бунт. Так ты что — в этой игре хотел голову сложить?

Кондрат крутил головой, как загнанный конь.

— Стыд, перед братьями стыд… — Он снова начал вырываться.

Андрей схватил его за волосы и с силой, так, что Кондрат вскрикнул, повернул его голову к садам:

— Взгляни! А ну, взгляни! Вот они, братья!

От огненного озера отрывались и плыли садами огоньки. То один, то другой из них делал во тьме сверкающий полукруг — сверху вниз, и оттуда долетало шипение сгорающего факела, который сунули в мартовский снег.

У Юрася что-то клокотало в горле.

— Братка… — захлебываясь, говорил он. — Братка, ты не думай. Мы начнем не так. Когда мы начнем, земля под ними всеми закурится. Подожди того часа, братка.

— Когда начнется настоящее, первым пойду с тобой, — сказал и Андрей.

— Мы из-под них землю рванем, — все повторял Юрась. — Это уже скоро. Верь мне, я людей знаю.

Кондрат видел, как угасали в снегу факелы, как уменьшалось и уменьшалось на глазах число огней. Судорога вдруг пробежала по телу Кондрата, и он, вырываясь, закричал немо и страшно.

— Понесли, — сказал Юрась.

Андрей вскинул на плечо тело брата, и Когуты двинулись зарослями вишняка, а потом взлобком леса подальше от Горипятич. Кондрат покачивался на плечах, неподвижно-тяжелый, словно мертвый.

На пригорке, перед тем как спуститься в овраг, Юрась и Андрей остановились. Огни все еще гасли в ложбине, но шипения уже слышно не было — далеко.

— Ничего, мы им это вспомним, — сказал Андрей.

Брат не ответил ничего, но Андрею стало страшно, когда он увидел сжатые кулаки Юрася.

«Довели, — подумал он. — Волков из людей сделали. И не удивительно…»

Толпа редела. Остались только люди Корчака и вооруженные мужики из деревень Ходанского да еще горипятические, которым не было куда удирать.

Но Мусатов все равно ощущал удивительную слабость.

…Оставшиеся стояли в нерешительности. И солдаты стояли перед ними неподвижно. И на лицах солдат, которые держали Брону, Марту и Покивача, была нерешительность.

Временами в толпе взрывался крик:

— Отпустите их!

— Ироды! Супротив царской воли! Вот он вам…

Опускались багнеты, и как будто вместе с ними на толпу опускалась тишина.

Брона глядел-глядел на это, да и плюнул.

— Мужики-и…

Корчак попытался поднять своих — напрасно.

Еще не начинало светать, но на восходе уже загорелась янтарно-желтая холодная лента зари. Люди переминались с ноги на ногу, скрипел под поршнями снег.

Мужики знали: пока на их стороне ночь и факелы, их табор производит впечатление более страшное и величественное, чем было на самом деле. День, который вот-вот должен был разгореться над деревней, как бы разденет их, покажет солдатам обычных замерзших людей, очень утомленных и голодных.

…И вдруг над толпой, над солдатами взвился неистовый, дрожащий от восторга крик Марты. Она билась в руках солдат, извивалась, показывала рукой куда-то в сторону крутояра. Глаза женщины горели яростью и безумием.

— Глядите! Гля-ди-и-те!

На крутояре, на верхнем его срезе, на желтом фоне зари двигался силуэт.

— Всадник! Всадник! Всадник!

Конь как бы стлался в воздухе, приближаясь с восхода к деревне. Солдаты не видели его за стеной лип. Но всем, кто в нерешительности стоял на деревенской улице, он был хорошо виден.

И каждый, даже тот, кто не верил в сказки, с радостью подумал: вот оно, то единственное, что может снять оцепенение. И надо воспользоваться моментом, иначе день — и еще две роты, которые идут где-то дорогой, и расправа, и каторга. Только отогнать их хотя бы на миг, чтоб потом добыть настоящую волю, и знать, правда ли это, и разойтись, чтоб рассказать всем и чтоб потом восстали все, а не только две деревни.

Крик Марты разбил молчание. Женщина вырвалась из рук солдат, сделала несколько шагов и повалилась на колени в снег, протягивая руки к светлому видению.

Безумный вопль ее вскинул каждого. Это было спасание, возможно — настоящая воля.

И, наливаясь кровью, Корчак крикнул:

— Он с нами, хлопцы! Хлопцы, он явился! Вперед!

Крик опьянил всех. Взметнулись вверх пешни и вилы, косы и топорища вязынических. Поршни начали месить снег.

Всадник уже исчезал, проваливаясь в яр, но теперь мужикам не было в нем нужды.

Раскрытые рты, распахнутые на груди сорочки, белые свитки, блеск стали, огонь факелов, крик — все слилось в одно, в лаву, которая катилась на солдат.

Покивач тоже вырвался из солдатских рук, бросился к Марте, стал поднимать ее. Затем воздел руки вверх:

— Хлопцы! Бей их!

Лава приближалась к схваченным и солдатам с невероятной быстротой.

И в этот момент воздух разорвал беспорядочный, редкий залп. Покивач качнулся и, словно переломившись, упал навзничь в снег. Упал еще кто-то, еще, еще.

Но было поздно. Пешни, острые жала кос, свитки, сталь, ходаки, желтые, как мед и лен, распатланные волосы — вся эта гневная лава надвинулась, смяла, погнала солдатскую цепь.

И не хватало времени солдатам зарядить ружья, и оставалось лишь одно — спасаться, прыгать через ограду, бежать, укрываясь за церковные стены, ощущая спиной горячее дыхание толпы и хрустение кос, когда они впивались в живую плоть, бросать ружья, бежать к речушке, проваливаться на синем льду, исчезать в пуще.

…Алесь стоял на опустевшем поле боя. Он озирался. Ага… вон человеческое лицо в дверях… И еще… И еще одно…

— Идите сюда! — властно приказал он.

Причитая, приблизился старик:

— Боже! Боже! Что же это теперь будет?

— Ничего не будет! Зови людей. Какая тут самая чистая хата?

— Боишься? — грустно сказал Алесь. — Ничего. А ну, идите сюда.

Подошло еще несколько человек горипятических.

— Вот что, — сказал Алесь. — Никому ничего не будет. Только помогите мне. Подберите всех раненых — и солдат, и мужиков. Несите их в ту хату… Не хитри, дед, твоя хата.

Только теперь он понял, как глупо было скакать сюда. Он так ничего и не придумал за дорогу. Надеялся, что на месте все решится.

Решилось, к сожалению, без него. Умнее всего было б ему оставить эту деревню и неузнанным уехать обратно. Люди не задержатся здесь, уйдут. Но Загорский написал Исленьеву. Он знал, что где-то здесь Когуты, что сейчас он, Алесь, останется единственной защитой этих людей от разъяренной солдатни, потому что при нем постыдятся издеваться.

И еще — раненые стонали на снегу, и это было ужасно, а тут никто, кроме знахарок, не мог им помочь.

— Несите, несите! — подгонял Алесь.

Надо было торопиться. Распаленные погоней люди могли вернуться и — кто знает — могли попытаться сорвать свой гнев на недобитых. Печально, если убьют и тебя, но кто поможет раненым? А он все же слушал лекции и на медицинском факультете.

— Отведи коня куда-нибудь в гумно, — сказал старику Алесь. — Если останусь жив, я тебя за него отблагодарю.

…

Когда вооруженные мужики, взволнованные и раскрасневшиеся, снова затопили улицы, раненых там уже не было.