1937: Не верьте лжи о «сталинских репрессиях»! - Елисеев Александр Владимирович - Страница 57

При Рузвельте было сделано все для того, чтобы спровоцировать войну с Японией. В 1939 году правительство США уведомило Японию о расторжении торгового договора, срок коего истекал только в будущем году. Адмирал Теобальд в своей книге «Чрезвычайный секрет Пёрл-Харбора» приводит доказательства в пользу того, что Рузвельт был неоднократно предупрежден о японском нападении, но так и не сообщил об этом адмиралу Киммелю. Теобальд пишет: «Наш главный вывод заключается в том, что президент Рузвельт заставил Японию начать войну с помощью неослабного дипломатического и экономического давления и соблазнил эту страну на начало враждебных действий путем неожиданного нападения, собрав в гавайских водах Тихоокеанский флот (США) в качестве приглашения к этому нападению». С мнением адмирала полностью согласен его коллега генерал Ведемайер.

Повторю свой вопрос ещё раз — и они хотят от нас, чтобы мы придерживались морали в своей внешней политике?

Глава 9

ПОД ПРИЦЕЛОМ — СТАЛИН

Компрометация Молотова

В августе 1936 года прошел первый московский процесс. На скамье подсудимых собрали участников единого антисталинского блока, сложившегося в 1932 году: Зиновьева, Каменева, Смирнова, Мрачковского и т. д. Подсудимые много рассказывали о своих подлинных и мнимых прегрешениях, создавая весьма эффектную амальгаму. Среди прочих преступлений была и подготовка терактов против руководителей партии и государства. И тут произошла маленькая сенсация. Заговорщики не назвали в числе объектов покушения Молотова, бывшего вторым лицом в советской иерархии.

Само собой, это было не случайно. По логике тех лет, отсутствие Молотова в списках кандидатов в жертвы могло означать только то, что он не представляет особой опасности для террористов. А если Молотов не опасен, то, может быть, он и сам действовал заодно с врагами? Именно такими вопросами задавались люди, читавшие отчет о судебном процессе.

Кому-то было очень выгодно скомпрометировать Молотова. Очевидно, такая компрометация была первым шагом к началу шельмования председателя правительства. А само шельмование должно было завершиться падением этого политического исполина. И уж само это падение неминуемо привело бы его в «подвалы ЧК».

Возникает вопрос — кому же было выгодно красноречивое молчание подсудимых, не включивших Моло-това в почетный список будущих жертв? Историки-антисталинисты по старой своей привычке валят все на Сталина. При этом сам Молотов объявляется верным и кровожадным сталинским сатрапом. Но зачем же было Сталину валить своего верного сатрапа? Из любви к искусству, что ли? Или же по дури?

Ответ всегда даётся невразумительный. Наиболее вдумчивые антисталинисты пытаются выискать какие-то разногласия между Сталиным и Молотовым по вопросу текущей политики. Иногда ссылаются на данные невозвращенца Орлова, который уверял, что Молотов был категорически против организации процесса над Зиновьевым и Каменевым.

Вот уж позвольте не поверить! Чтобы Молотов жалел Зиновьева и Каменева? Это уже фантастика. Причем антисталинисты опять же противоречат сами себе. То у них Молотов кровавый сатрап, а то прямо какой-то либерал-правозащитник.

В. З. Роговин с превеликой осторожностью допускает более правдоподобную версию, согласно которой Молотов серьезно расходился с вождем по вопросам о концепции Народного фронта. Вячеслав Михайлович был против объединения коммунистов с социал-демократами и иными центристами, поэтому и рассорился с Иосифом Виссарионовичем. Но ведь в том-то и дело, что и сам Сталин не был горячим поборником идеи Народного фронта. Ему эту, как показала практика, совершенно проигрышную идею навязали.

В 1934 году в Коминтерне резко усиливаются позиции Г. Димитрова, блестяще выигравшего поединок с Герингом на процесс о поджоге Рейхстага. А у Димитрова были свои представления о перспективах развития коммунистического движения. В апреле — июне 1934 года Димитров настойчиво пытался убедить Сталина отказаться от прежней теории «социал-фашизма», отождествляющей социал-демократов и фашистов. 1 июля он написал вождю письмо, в котором спрашивал, верна ли по-прежнему жесткая линия в вопросе о социал-демократии? Сталин ответил, что да — верна.

А уже 27 июля 1934 года во Франции коммунисты и социалисты подписали пакт о единстве действий против фашизма. Но ведь никакого курса на создание Народного фронта тогда не проводилось. Что же, Москва никак не контролировала французских коммунистов, предоставляя им полную свободу политических маневров? Рушится миф о контроле ВКП(б) над Коминтерном?

А если взглянуть на это с другого бока? Если признать, что Сталин тогда не имел единоличной власти и был вынужден считаться с мнением неких влиятельных политических сил? Вот тогда все становится на свои места.

Дальнейшее развитие событий только подтверждает явное нежелание Сталина соглашаться с идеей народного фронта. Он тянул до октября 1934 года, когда Димитров написал ему нечто вроде ультиматума. 15 октября Сталин получает от него письмо, в котором болгарский коминтерновец резко критиковал руководство самого Коминтерна (то есть того же Сталина) и требовал решительного поворота в сторону объединения с социал-демократами.

Через десять дней Сталин ответил Димитрову согласием. Но даже и тогда он дотянул созыв очередного, VI конгресса Коминтерна (на котором и планировалось принять новую концепцию) до мая 1935 года. Очевидно, за это время вождь пытался противодействовать сторонникам Народного фронта.

Уже на самом конгрессе Сталин вел себя подчеркнуто отстраненно. Он не выступал с речами и докладами и почти не присутствовал на заседаниях. За месяц работы конгресса Сталин появился там один, от силы — два раза, причем садился в президиум так, чтобы его закрывала колонна.

Совершенно очевидно, что сломить упорное сопротивление Сталина могла только очень влиятельная сила в партии и государстве. Ни Димитрову, ни кому бы то ни было из руководства Коминтерна такое было не под силу. Логичнее всего предположить, что таковой силой были левые консерваторы. Вряд ли кто-то иной мог добиться таких политических побед над вождем.

Регионалы были крайне напуганы укреплением фашизма. Война их явно не устраивала, она была бы концом спокойного и привольного хозяйничанья в собственных «уделах». В этом левые консерваторы были едины со Сталиным, который не хотел войны, исходя из общенациональных интересов. Поэтому и он, и они считали нужным сближаться с западными демократиями, пытаясь выстроить систему коллективной безопасности. Но Сталин полагал, что войны можно избежать и путем сближения с Германией. Как гибкий политик, он считал необходимым иметь несколько вариантов — с тем, чтобы можно было выбирать, исходя из смены внешнеполитической ситуации. Иными словами, коли могут быть разные ситуации, то надо прорабатывать и разные варианты поведения. Исходя из этого, он и вел тайные переговоры с немцами.

Но левым консерваторам, с их инерцией мышления и догматизмом, такая гибкость была недоступна. Фашизм казался этим людям абсолютным злом, с которым нельзя было идти ни на какие тактические маневры. Они исходили из теории, согласно которой фашизм был открытой, террористической диктатурой монополий, гораздо худшей, чем буржуазная демократия. Эта формула, созданная, кстати говоря, Димитровым, была неверна. Да, Гитлер укрепил монополии (в том числе за счет среднего и мелкого капитала), но лишил их политической власти. Поэтому он был в принципе гораздо ближе к социализму, чем кто бы то ни было из буржуазных (либеральных или социальных) демократов, всегда подчинявшихся крупному монополистическому капиталу. Другое дело, что его непомерные геополитические амбиции представляли серьезную проблему. Сталин и подходил к этой проблеме геополитически, исходя не из идеологических схем, а из реальных национальных интересов. Согласно этому подходу можно было дружить и с фашизмом, лишь бы это отводило беду от твоей страны. Или, по крайней мере, давало ей время окрепнуть и подготовиться к серьезным схваткам.