1937: Не верьте лжи о «сталинских репрессиях»! - Елисеев Александр Владимирович - Страница 56

Позже Геббельс попадет под обаяние Гитлера и покинет лагерь «левых» нацистов. Однако некоторые симпатии к советизму и коммунизму у него, очевидно, остались. Иначе как объяснить тот факт, что 20 октября 1930 года именно он представлял НСДАП на объединенном митинге нацистов и коммунистов? Тогда от НСДАП присутствовало 1200 человек, а от КПГ — 300.

Надо отметить, что проблески правильного отношения к России иногда посещали и самого Гитлера. В 1936 году Г. Раушнинг, один из лидеров национал-социалистического движения в Гданьске (Данциге), спросил Гитлера: «Нет ли опасности большевизации Германии»?На это фюрер ответил: «Германия не станет большевистской. Скорей большевизм станет чем-то вроде национал-социализма. Вообще-то между нами и большевиками больше объединяющего, чем разделяющего. Из мелкобуржуазного социал-демократа и профсоюзного бонзы никогда не выйдет настоящего национал-социалиста, из коммуниста — всегда».

В своей корреспонденции, не имеющей никакого пропагандистского значения, Гитлер часто допускал положительные высказывания об СССР. В письме Муссолини, которое датируется 8 марта 1940 года, фюрер утверждал, что большевизм в России со времени прихода к власти Сталина идет в сторону национального уклада. Ввиду этого у Германии нет никакого повода к войне с СССР. Тем более что экономические пространства обеих стран великолепно дополняют друг друга.

Но в том же самом 1940 году разногласия между СССР и Германией резко усилились. В это внесли свой вклад и агенты западной демократии. Война между двумя великими странами становилась почти неизбежной.

Немного о морали

Предвижу и такой вопрос — этично ли было идти на союз (тем более долгосрочный) с Гитлером? А как же ужасы фашизма?

Должен сказать, что в политике, тем более международной, мораль не очень уместна. Точнее сказать — неуместна совсем. А в тех конкретно-исторических условиях она была неуместна вдвойне. Никто в тогдашней Европе и не думал занимать нравственную позицию в отношении Гитлера. Ругать его ругали, но это только слова.

Европейские демократии боялись Германии, но очень хотели направить ее возрождающуюся мощь против сталинской России. Они играли с Гитлером в сложную геополитическую игру, и доигрались. Именно демократическая и буржуазно-либеральная Европа виновата в том, что возникла сама возможностьновой мировой войны. После Мюнхенского сговора, который Англия и Франция заключили с Гитлером, немцы безнаказанно оккупировали Чехословакию, получив в свои руки огромный военно-промышленный потенциал. О многом говорит уже одно то, что в результате этой оккупации Гитлер вооружил два миллиона (!) немецких солдат. И после этого кто-то еще хочет, чтобы мы были «моральными»?

Было бы очень неплохо заключить прочный союз с Гитлером и спокойно смотреть, как он расправляется с Англией. На это у фюрера ушло бы много сил, все-таки — мировая колониальная империя. Да и США помогли бы Лондону, чем могли. После этого Гитлер и думать бы не думал о Востоке, разрабатывая отнятые у Англии колонии. Может быть, когда-нибудь, где-нибудь мы с ним бы и столкнулись. Но это вряд ли. По-любому, прошло бы много лет бурного промышленного развития СССР в мирных условиях. Мы стали бы непобедимы, и это было бы лучшим залогом длительного «мира во всем мире».

А как же освобождение Европы от фашизма? Ведь России выпала честь освободить Европу от «коричневой чумы»? Ох, лучше бы нас этой чести лишили. Делать нам было нечего, как кого-то спасать, сами только-только вылезли из революционной трясучки. И когда мы громили немецкую армию, то думали, уж конечно, не о спасении мира (и уж тем более не о мировой революции), а о собственном спасении и возможности выжать из него побольше геополитических выгод. И ничего бы с миром не сделалось, пойди Гитлер на Запад, а не на Восток. Ну, потрепал бы он маленько Англию. США-то он не смог бы захватить никак, Россия к тому времени была бы неодолима. И все, милый друг Адольф, — ограничьтесь Европой. Которая, между прочим, сама напросилась на гитлеризм.

На этот факт мало обращают внимание, но он прямо-таки вопиёт. Во Франции в рядах Сопротивления воевало 200 тысяч человек, в то время как за Гитлером пошли 500 тысяч французов. Когда началась Вторая мировая война, то воевать с немцами были готовы только французские офицеры, остальные ситуаены — и правые, и левые, ожидали Гитлера кто с радостью, а кто с равнодушием. Ну, придёт и придёт, всё лучше, чем наши депутаты-воры. Даже компартия вступила в сговор с оккупационными властями по поводу издания в новых условиях своей газеты «Юманите». На Восточном фронте в плен взяли аж 23 тысячи французов. Голландцев и тех было в нашем плену около 5 тысяч. Попадались даже и цыгане — 383 человека.

Германия пользовалась в Европе почти всеобщей поддержкой. Это после Сталинграда союзники стали отворачиваться от неё. Начались всякие восстания, заговоры. Господа-европейцы поняли, что первая попытка интеграции провалилась. И вот тут их возмущению гитлеризмом не было предела. Ай-яй-яй, какое дело прогадил.

А по всему по тому, лучше бы европейцы разбирались с Гитлером сами.

Но что же англичане, разве они не были готовы мужественно противостоять гитлеровской чуме? Да, противостоять были готовы, и даже противостояли, но по-настоящему делать это очень и очень не хотели.

Великий «антифашист» Черчилль всячески затягивал открытие второго фронта и в принципе склонялся к тому, чтобы не ввязываться в сухопутную войну с Германией на Европейском континенте. Даже в 1944 году он предложил Рузвельту отложить данное мероприятие, которое до этого откладывалось уже неоднократно. Второй фронт мог бы возникнуть еще в 1942 году, соответствующая договоренность была заключена, однако тогда Черчиллю удалось убедить своих американских друзей попытать военного счастья в Северной Африке. Но через два года президент США все же настоял на высадке союзных войск во Францию.

Обычно открытие второго фронта объясняют боязнью англо-американцев допустить Советскую Армию в Западную Европу, но поведение принципиального антикоммуниста Черчилля, упорно не желающего лезть на континент, заставляет в этом усомниться. Он строил свои расчеты на заключении сепаратного мира с Третьим рейхом, вернее, с частью его руководства, которая должна была отстранить Гитлера от власти (даже после войны он держал под ружьем десятки тысяч пленных немцев, которых хотел бросить на СССР). В этом случае «коммунизму» поставили бы еще более надежный заслон, чем во времена «холодной войны», — послегитлеровская Германия сосредоточила бы всю свою мощь на противостоянии «красной чуме». Если это предположение верно, то именно Рузвельта следует считать могильщиком нацизма — в случае сепаратного мира СССР не пошел бы на Берлин, Вену и другие европейские города, ограничившись освобождением своей территории.

Кстати, если уж кто-то хотел сокрушить Германию, то это Рузвельт. Американский президент всегда занимал довольно твердую антифашистскую позицию, всячески стараясь создать условия для вооруженного разгрома стран «фашистского блока». В этом плане весьма интересно исследование историка К. Танзилла «Задняя дверь к войне», в котором приводятся документы американского госдепа, из коих следует, что в 1939 году Рузвельт приложил огромные усилия для обострения отношений между Германией и Великобританией. Тогда же он серьёзно подумывал об американской интервенции в Европу.

Рузвельт желал продавать американское оружие всем противникам Германии, Италии и Японии, в чем с ним не была согласна большая часть политического истеблишмента Соединенных Штатов, настроенная изоляционистски и в ряде случаев прогермански. В 1935 году республиканцы и правые демократы приняли в конгрессе закон о нейтралитете, запрещающий продажу оружия всем воюющим странам. Лишь в 1939 году рузвельтовское окружение сумело протащить поправки к данному закону, которые позволяли пробить брешь в американском нейтралитете.