Первая встреча, последняя встреча... - Валуцкий Владимир Иванович - Страница 73

— Пустое, Петрик, что за счеты, счастливо вам встретить Новый год!

Потом Чухонцев, с огромным букетом роз в руках, мчался на лихаче по Каменноостровскому проспекту; небрежно расплатился, сойдя у витой ограды, отделявшей внутренний двор дома от улицы; пересек двор и вошел в стеклянное парадное, поднялся по широкой, с двусветными окнами, лестнице в бельэтаже и позвонил.

Хорошенькая горничная выглянула в дверь через цепочку.

— Добрый день, Малгося!

— День добрый, пан! А пани — нема…

— Нема?

— Нема.

— Передайте ей это, пожалуйста, когда вернется. И скажите… нет, ничего не говорите, пани сама догадается.

— Добже. До видзения, пане!

— До свиданья! — Чухонцев неожиданно для самого себя подмигнул горничной, она улыбнулась ему, и дверь закрылась. Он шагнул было по ступеням, оглянулся воровато — и, вдруг присев на перила, лихо и с удовольствием скатился вниз…

Горничная меж тем, вернувшись в прихожую, равнодушно сунула букет в одну из ваз у зеркала, где уже и без того буйствовало букетное многоцветье; после этого зайдя на кухню, взяла приготовленный поднос с кофейником и чашками — и коридором проследовала в гостиную.

Там ее встретила Лавинская, приняла поднос и, отослав горничную взглядом, направилась к закрытым дверям комнаты, смежной с гостиной. Легонько постучала — ей ответили по-немецки — и вошла.

Сквозь закрытые шторы сюда не проникал дневной свет, горели неяркие светильники, и вился в их свечении сигарный дым.

Шольц смял сигару — и поднялся из кресла. Гей, сидевший напротив, не вставая, нетерпеливо наблюдал, как Ванда разливает кофе по чашечкам, ставит на стол кофейник, как, молча улыбнувшись гостю, выходит из комнаты и плотно прикрывает за собой дверь.

— Садитесь, — кивнул Гей и вернулся к прерванному разговору. — Значит, ваша кунсткамера имеет неслыханный успех?

— И стоит огромных, бессмысленных трат, — сказал Шольц.

— Все траты имеют смысл, когда дают такую прекрасную дымовую завесу. Мы ценим, капитан, ваши технические знания и не собираемся скупиться.

— Кое-что мне, правда, не стоило и копейки. — Шольц усмехнулся и достал из кармана остроконечный металлический предмет. — Патрон для винтовки новейшего образца. Полковник Иванов, начальник артиллерийского управления, был столь любезен, что пригласил меня присутствовать на испытаниях. Вообще после того, как великий князь посетил выставку, у меня завелось много высоких друзей, особенно в салоне баронессы Махлейт.

— Превосходно, — сказал Гей. — Нам крайне нужны достоверные подтверждения демонтажа пограничных крепостей — Модлина, Демблина и Плоцке. Рекомендую использовать для этой цели нашего агента, генерала Грейфана — он близок через Альтшиллера к Сухомлинову. — Гей оглядел патрон и спрятал его в карман. — Что наши изобретатели?

— Материалы обрабатываются и перед отъездом будут вам переданы, — отвечал Шольц.

— О месте новой встречи я сообщу. Есть что-то ценное?

— Подлинную ценность определяют эксперты, — сказал Шольц. — Но идея, например, взрывчатого вещества принципиально нового действия — ценна вне всяких сомнений.

— Покойный объект?

— Так точно. Однако его смерть не входила в мои расчеты…

— Но, кажется, версия самоубийства устроила полицию?

— Стопроцентно. Правда… — Шольц, замолчав, поглядел на Гея.

— Что?

— Некий молодой человек довольно неуклюже пытался вступить со мной в контакт. Я установил его личность — это частный сыщик.

— Чухонцев, — кивнул Гей и прибавил: — Мальчишка, глуп, влюблен и практически безопасен.

— Но может привлечь ненужное внимание к моей персоне, — осторожно заметил Шольц.

Гей задумался на секунду.

— Хорошо, — сказал он, прихлебывая кофе. — Полагаю, мне не составит труда хорошенько припугнуть его. И не потребует таких кровавых мер.

Нагруженный пакетами с провизией, Чухонцев поднимался по лестнице своего дома.

Рассеянно пошарив ключ в кармане, он открыл почтовый ящик — и с письмом в руке вошел в агентство. Не раздеваясь, сложил пакеты на подоконник. Погруженный в мысли, далекие от стола с ворохом бумаг, он сидел так некоторое время, пока не вспомнил о письме. Распечатал. Долго — и поначалу с отрешенным недоумением — всматривался в текст. Небольшой листок, четкий, каллиграфический почерк, всего одна странная фраза: «Желающий знать истину да узнает завтра в зельтерском заведении Боде, угол Суворовского и Рождественской, в пять часов пополудни».

В половине пятого Чухонцев вышел из парадной, пересек улицу наискось и направился к перекрестку Гороховой и Садовой, где виднелся ажурный павильон трамвайной остановки.

Издалека увидев приближающийся вагон, он ускорил шаг — однако, прозвенев, вагон тронулся секундой прежде, чем Чухонцев достиг перекрестка. Павильон опустел.

Ветер с Невы, ускоряясь в горловине улицы, гнал колкую ледяную крупку. Чухонцев поглядел на часы и поднял воротник.

— Шелаете ехать?

Таксомотор, вывалившись из потока экипажей и авто, остановился у павильона и тарахтел двигателем. Шофер в кожаной фуражке ожидающе глядел на Чухонцева.

— Суворовский, угол Рождественской, — ежась, сказал Чухонцев.

— Рупль и полтина, — ответил шофер с сильным финским акцентом. — Чухонцев кивнул. — Сюда, — шофер распахнул дверцу.

Обойдя автомобиль, Чухонцев взобрался на сиденье рядом с шофером, и машина тронулась.

Снежная крупка ударялась в ветровое стекло, неслась стремительно мимо окон.

— Эта покода, — говорил шофер, — чорт восьми. У нас, снаете, Хельсингфорс, совсем тругая. Лето шарко, сима — холотно. Все ездят санки. Авто Хельсингфорс, снаете, мало ездят. Польше — лошатка. Я тоже ездил лошатка. Теперь мой шелезный лошатка. Кушает газолин…

Обреченно слушая болтовню словоохотливого шофера, Чухонцев глядел вперед, откуда надвигались и расползались по обе стороны от автомобиля темнеющие вечерние здания, первые вспыхнувшие фонари. Перспектива Суворовского вскоре открылась за площадью и поворотом.

— Пожалуйста, на углу, где зельтерское заведение, — сказал Чухонцев.

— Пошалуйста, все мошно, — радушно отвечал шофер, но машина катилась по-прежнему, не сбавляя скорости и не сворачивая к тротуару.

Ярко светящаяся изнутри витрина зельтерского заведения поравнялась с автомобилем, озарив его голубоватым сиянием. Мотор взревел.

— На углу, я сказал, — с досадой повторил Чухонцев.

— На уклу… не мошно… — бормотал шофер, переключая передачу.

Старик с эспаньолкой, сидевший за столиком, привстал, увидев лицо Чухонцева в окне автомобиля, чуть притормозившего, как бы перед прыжком. Машина рванулась — и стала удаляться, мерцая задним фонариком.

Угол и витрина удалялись тоже.

— Проехали! — тряс шофера за рукав Чухонцев. — Вы слышите?.. Куда мы едем?..

Шофер, словно окаменев, не отвечал и увеличивал скорость.

— Остановите! — закричал Чухонцев, хватаясь за ручку дверцы.

И тогда из темноты над задним сиденьем вдруг поднялось широкое, раскосое лицо; тонкий шнур, как струна, натянулся между двумя выдвинувшимися руками — и сдавил Чухонцеву горло.

…Очени плоха?..

Вслед за голосом сквозь розовый туман, медленно и больно, проявились и сфокусировались медная статуэтка Будды, курильница под ней, драконами расписанный потолок, матерчатый фонарик, красная стена… и — совсем близко — раскосое, со шрамом, лицо, улыбающееся восковой, словно нарисованной улыбкой.

Китаец сидел на корточках перед Чухонцевым, безжизненно распластанным на циновке, и глядел на него. Чухонцев шевельнулся, попробовал приподняться. Китаец наблюдал за его движениями спокойно, даже сочувственно.

Но едва Чухонцев сумел с трудом подняться на колени — два резких, как молния, удара ребром ладони — по животу и по затылку — заставили его вначале сложиться пополам, затем — рухнуть обратно на циновку.

— Так — еще плоха? — с сочувствием спросил китаец, казалось, не менявший прежней позы.