Первая встреча, последняя встреча... - Валуцкий Владимир Иванович - Страница 72

— Пробирается по карнизу…

— Не думаю, скорее это делает наемный убийца… профессионально имитирует самоубийство, заурядное среди неудачников, — и завладевает тетрадью…

— Чтобы выставить ее в своей кунсткамере? — Лавинская улыбнулась, пожав плечами. — Нелогично, если это не курьез.

— Именно! — с жаром подхватил Чухонцев. — И поэтому он не выставляет тетрадь, как не выставляет десятки других скупленных им безумных идей и патентов!

— И наслаждается ими в одиночестве?

— Нет! Они поступают в руки тех, кто стоит за его спиной!

— Не понимаю, — сказала Лавинская.

— Смотрите. — Чухонцев подбежал к столу и схватил кипу лежащих на нем бумаг. — Вот эти проекты… Сфероплан, субмарина с переменным объемом, бронескоп… бумаги одна за другой переходили в руки Лавинской. — Паровая пушка… вакуумный дирижабль… устройство для улавливания отраженных электрических волн… аэроплан, невидимый с земли, благодаря особой преломляющей поверхности… Вы догадываетесь, какой общий признак объединяет эти изобретения?.. Все они могут быть использованы в военных целях!

— Но они безумны и неосуществимы!

— Да, но если хотя бы в сотой доле скупленного за бесценок есть рациональное зерно — это, понимаете, Ванда, это уже — военный шпионаж!

— Я умоляю вас, Петрик, не надо! — воскликнула, порывисто поднявшись, Лавинская, и листки с ее колен посыпались на пол.

Удивленное лицо Чухонцева глянуло на нее. Помолчав, Лавинская прошлась по комнате и вновь заговорила с видимым спокойствием:

— Если даже так, Петрик, — это забота военных, полиции… я плохо в этом разбираюсь… вам что за дело? Вы сами говорили, что защищаете человека…

— Но, Ванда, убит именно человек, и только через эту логическую схему я могу найти убийцу, — сказал Чухонцев.

Лавинская пристально поглядела на него, отошла к окну.

Мокрый снег несся ей навстречу, ударяясь в оконное стекло и скатываясь к карнизу. Лицо Лавинской было тревожным и необычно серьезным.

И вдруг, обернувшись, она рассмеялась:

— Петрик, вы неисправимы!.. Бог мой, какую чушь вы напридумывали! Кунсткамера, самоубийство сумасшедшего, чудаки-изобретатели… Все-таки вы еще ребенок, славный ребенок с фантазиями! Думаете невесть о чем… а нет чтобы догадаться… — Лавинская приблизилась к нему и остановилась, — зачем я на самом деле пришла сюда?.. К вам!.. Петрик?..

— Справиться… о здоровье?.. — отвечал Чухонцев внезапно пересохшим горлом.

— А вот на это-то у вас фантазии и не хватает… — глядя на него, Лавинская медленно покачала головой. — Вы не подумали, что я могла просто соскучиться?

— Н-не посмел… — отозвался Чухонцев еле слышно, а Ванда продолжала, все более к нему приближаясь:

…что мне, может, иногда не хватает вас в этом чужом, холодном городе… вашего нежного взгляда… вашего тепла… Боже, кажется, у вас действительно жар?.. — синие глаза Лавинской засветились у самого лица Чухонцева, губы коснулись покрывшегося испариной лба. — Ты дрожишь, мой бедный… Обними же меня… Смелее… смелее…

Чухонцев спал безмятежно и крепко, не замечая наступившего рассвета, когда Ванда, уже одетая, держа туфли в руке и неслышно ступая ногами в белых чулках, вышла из спальни в кабинет.

Ее лицо было свежо, движения четки и несуетливы. Она быстро переворошила бумаги на столе, отобрала несколько из них и сунула в сумку. Потом направилась в ванную, вышла оттуда, запихивая в сумку стопку фотографий; огляделась, не обнаружила ничего, что должно было привлечь ее внимание, перевернула одну из бумаг, на обратной стороне написала размашистым почерком: «Меня не ищи, позвоню сама» — и вышла в прихожую.

Обула туфли, взяла в руку пальто, отодвинула щеколду и беззвучно защелкнула за собой замок.

По широкой мраморной лестнице, за двухсветными окнами которой вставало яркое солнце и ворчали утренние голуби, Лавинская легко взбежала в бельэтаж. Открыла дверь ключом, вошла в темную переднюю, включила электричество. Сбросила пальто и, на ходу расстегивая платье, пошла вглубь квартиры.

— Малгося! — окликнула она. — Чи ест кто в дому? Малгожата!

— Малгожату я отпустил с вечера, — послышался голос, и Лавинская, вздрогнув, обернулась.

В дверях спальни стоял Гей, в бархатном домашнем халате, с дымящейся сигарой, хмурый и бледный.

— А… вы здесь? — улыбнулась Лавинская растерянно.

— Я здесь. А вы — где?

— Я…

— Я пришел вчера, — говорил Гей, шагая в гостиную, а Лавинская следовала за ним, — чтобы провести вечер без гостей, как мы давно собирались, отправил прислугу. Я, конечно, понимаю, — раздражение все более прорывалось в его голосе, — вы свободная женщина… Но я остался без ужина, в конце концов!.. Где вы были? Впрочем, леди на такие вопросы не отвечают, потому что джентльмены их не задают.

— Вы… напрасно думаете, что я…

— Я ничего не думаю, — перебил Гей. — Я хочу получить свой завтрак и уйти домой.

— Хорошо, я сейчас… — Лавинская двинулась на кухню, но Гей настиг ее и схватил за руку выше локтя.

— Стойте. Вы — свободная женщина, но вы — неблагодарная женщина! Я держу эту квартиру, я одеваю, обуваю вас! И чем вы платите мне за это?

Сверкнув глазами, Ванда вырвала руку, быстро вышла в коридор, вернулась с сумкой.

— Вот!.. — она с яростью вытряхнула на стол рассыпавшиеся листы и фотографии. — Вот!..

Гей притих, подошел к столу, оглядел вытряхнутое и перевел на Ванду недоуменный взгляд.

— Вы сами просили меня навестить этого мальчика!

— Я просил вас — навестить, — с расстановкой произнес Гей, — а не проводить с ним ночь. Вы можете спать где и с кем угодно — но только тогда, когда я прикажу вам сделать это! Кто вас просил проявлять инициативу?.. — Гей медленно надвигался на Лавинскую, и она испуганно пятилась, пока путь отступления ей не преградила стена. — Зачем мне эти бумажки и фотографии?.. Только для того, чтобы тебя заподозрили в краже? Ты забываешься, малышка! Ты забыла, кто ты и кому служишь! И что мне стоит пальцем шевельнуть — и не будет больше ни квартиры, ни «Колизеума»!.. В Полоцк поедешь на гастроли, в Перемышль, по гарнизонам, слышишь… шлюха!.. — выкрикнул Гей. — Убрать слезы! И привести себя в порядок! Сегодня важная встреча.

Ванда еще беззвучно всхлипывала, кусая губы и глотая ненавидящие слезы, — а Гей уже стоял у стола и совершенно спокойно, с интересом вновь разглядывал одну из фотографий.

— А он, оказывается, любознательный юноша, — сказал Гей и усмехнулся. — Ну, ну…

Нечастое зимнее солнце вовсю било в тот день и в окно агентства, освещая заваленный бумагами стол, сейф, граммофон с крутящейся пластинкой, — и даже печальные слова романса об утре туманном и седом в его лучах звучали радостно и солнечно.

Гладко выбритый и свежий, с мокрыми и аккуратно расчесанными волосами, Чухонцев бесцельно мыкался со счастливой улыбкой по квартире — то проводя рукой по креслу, еще хранящему, казалось, ложбинку от недавнего пребывания в нем гостьи, то надолго останавливаясь перед ее портретом на стене, то возвращаясь в спальню со смятыми подушками и оплывшим на пол одеялом…

Парение духа побуждало к действию. Чухонцев надел пальто, заглянул в бумажник, оказавшийся, несмотря на самые тщательные исследования пустым; отпер сейф, вынул и положил обратно револьвер, мешавший столь же тщательным и безуспешным поискам, хлопнул в сердцах стальной дверцей — надел пальто и вышел из квартиры на улицу.

Ослепительно сиял чистый снег, весело скрипели полозья санок; любовью, верой и надеждой отзывались приветливые лица прохожих…

— Петрик? Что с вами сегодня? вы такой необычный… И я знаю почему! — улыбнулась дама в окошечке почты. — Вам — перевод! — говорила она, отсчитывая деньги и протягивая квитанцию. — Распишитесь… Это — что?

— Должок-с! — Чухонцев отделил от пачки несколько купюр и вернул в окошко. — С благодарностью!