Сын цирка - Ирвинг Джон - Страница 147

Празднование юбилея миссии Святого Игнатия было запланировано на первый день Нового года, о чем миссионер тоже забыл. В спортивном клубе Дакуорт, где царило нехарактерное для этого заведения веселье, на новогоднюю вечеринку следовало надеть черный галстук. В клубе планировались танцы под оркестр и умопомрачительный ужин с шампанским редчайшей марки, что случалось всего раз в году. Ни один член клуба в Бомбее не пропускал новогоднюю вечеринку.

Джон Д и заместитель комиссара полиции Пател знали наверняка, что Рахул тоже придет, поскольку мистер Сетна уже предупредил их об этом. Большую часть дня они провели, репетируя то, что скажет Инспектор Дхар, когда станет танцевать со второй миссис Догар. Джулия выгладила смокинг мужа, который потребовалось долго проветривать на балконе, чтобы избавиться от запаха таблеток против моли. Однако сам доктор ни о чем этом не думал. Все его внимание сосредоточилось на оставшейся до Раджкота дороге, на полете в Бомбей. Если у него не было больше сил переносить болтовню Мартина, то следовало самому предложить тему разговора.

— Вероятно, нам следует говорить о чем-нибудь другом, причем на полтона ниже, — предложил Дарувалла.

— Как вам будет угодно. Обещаю, лично я буду говорить потише, — с удовлетворением согласился миссионер.

Что же выбрать? Фарук лихорадочно пытался вспомнить какую-нибудь длинную историю о себе, настолько длинную, что он сможет говорить и говорить, не переставая, заставив миссионера молчать и не вступать в пререкания.

«Я знаю вашего брата-близнеца», — может сказать доктор, приступая к очень длинной истории из его жизни. И тогда Мартин Миллс заткнется! Однако как и прежде, Фарук чувствовал, что не он должен рассказывать эту историю. Пусть все решит Джон Д.

— Ну, тогда я придумаю, о чем поговорить, — произнес будущий священник. Он вежливо ждал, когда Дарувалла заговорит.

— Очень хорошо, начинайте, — согласился доктор.

— Думаю, вам не следует устраивать охоту на ведьм в поисках гомосексуалистов: Сейчас этого нельзя делать, поскольку в обществе очень настороженно реагируют на любые проявления ненависти к гомосексуалистам, даже если это и не имеет к ним прямого отношения. Что вы в конце концов имеете против них? — начал иезуит.

— Я лично не чувствую никакой предвзятости к гомосексуалистам и не испытываю к ним ненависти, — резко ответил Дарувалла. — К тому же вы не переменили тещ разговора, как обещали, — добавил он.

— А вы так и не перестали повышать голос, — нашелся Мартин.

В аэропорту Раджкота проверка системы громкоговорящей связи дошла до того, что начали применять новый текст. Демонстрировались уже более развитые способности счета.

— Одиннадцать, двадцать два, тридцать три, сорок четыре, пятьдесят пять, — без устали перечислял тот же голос.

Невозможно предсказать, куда дальше пойдет процесс проверки громкоговорителей. Имелись слабые признаки, что он будет длиться бесконечно. Голос, лишенный всяких эмоций, вел счет так, будто это говорил робот, отчего Дарувалла подумал, что сойдет с ума. Фарук решил, что лучше он возьмет на себя роль рассказчика вместо того, чтобы слушать по радио все эти числительные или переживать иезуитские провокации Мартина Миллса. Эту историю, действительно с ним случившуюся, никогда раньше он не рассказывал, и сейчас, вспоминая ее, почувствовал, как ему больно. Нет, даже настоящим историям необходима редакторская правка, они от этого только выигрывают. И пусть миссионер не думает, что доктор ненавидит гомосексуалистов. Лучший друг его по работе в Торонто был им — Гордон Макфарлейн.

К сожалению, сценарист приступил к рассказу не с того, что было нужно. Доктору Дарувалле следовало начать с момента их знакомства с доктором Макфарлейном, включая и тот случай, когда они обсуждали неправильное употребление слова «голубой». Ему надо было рассказать, что они в общем согласились с открытиями дружка Макфарлейна, «голубого» генетика. наблюдения которого относительно биологической основы гомосексуальности также оказались интересными. Если бы доктор Дарувалла начал рассказ с обсуждения этой темы, он бы не настроил против себя Мартина Миллса. Однако в аэропорту Раджкота доктор совершил ошибку, когда стал описывать Макфарлейна так, будто он находился на заднем плане этой истории, будто являлся лишь второстепенным персонажем, а не другом, о котором Фарук часто вспоминал.

И Дарувалла обратился к другому сюжету о том, как его пытался похитить сумасшедший водитель такси. Опыт создания приключенческих фильмов заставил Даруваллу приступить к нему с самого дикого происшествия, которое он мог придумать, а в данном случае — которое он мог вспомнить. Рассказ о надругательстве над человеком с другим цветом кожи заставил миссионера сделать неправильные выводы. Он подумал, что дружба Фарука с Гордоном Макфарлейном была лишь второстепенным следствием того, что в Торонто к нему плохо относились из-за его происхождения. Такая история была совершенно неподходящей. Фарук попытался показать в ней, как плохое отношение к его цвету кожи в Канаде еще более укрепило дружбу с гомосексуалистом, знавшим дискриминацию другого рода.

Той весной в пятницу многие коллеги Фарука уехали из офисов сразу после обеда, поскольку они жили в коттеджах за городом. Дарувалла с женой оставался в Торонто, ибо их второй дом находился в Бомбее. Он отменил прием больных, поэтому мог уехать домой раньше. Если бы он задержался, пришлось бы просить Макфарлейна подвезти его к дому или брать такси. Субботы и воскресенья Мак тоже проводил в Торонто, поэтому в пятницу у него не было причины торопиться.

Час пик еще не наступил, и Фарук подумал, что ему лучше немного пройтись, а потом остановить на улице такси. Лучше всего сделать это возле музея. В течение ряда лет он избегал метро — после неприятного инцидента на расовой почве. К сожалению, из редко проезжавших машин ему тоже кричали разные гадости. Никто не называл его персом: в Торонто лишь немногие знали, что такое перс. Чаще всего он слышал другое:

— Пакистанский ублюдок! Индийская сволочь! Бабуин! Убирайся домой! — кричали ему из разных машин.

Из-за светло-коричневой кожи и очень черных волос людям было трудно определить его этническую принадлежность. Он не выглядел, как настоящий индиец. Иногда его называли арабом, а дважды — евреем. Персидские предки сделали его в представлении людей выходцем с Ближнего Востока. Однако что бы ни кричали эти люди, они знали: это иностранец и он другой расы.

Однажды его даже обозвали макаронником, приняв за итальянца, и он удивился, что за идиот спутал его с итальянцем? Теперь он знал, что кричавших заботила вовсе не его национальность — он просто не был одним из них. Его унижали как «цветного эмигранта», не вдаваясь в детали внешности.

Он перестал пользоваться метро после случая с тремя подростками. Вначале они не казались ему угрожающими, если не считать того, что специально сели возле него, хотя вокруг было много свободных мест. Но они устроились так: двое сели у него по бокам, а третий — напротив через проход. Мальчишка слева толкнул его локтем в руку.

— Мы заключили пари. Кто вы по профессии? — спросил он.

Позже Дарувалла понял, почему он сразу не воспринял подростков как угрозу — из-за их фирменных школьных курток и галстуков. После инцидента он мог бы сообщить все администрации их школы, однако не стал этого делать.

— Я спросил, кто вы по профессии? — повторил мальчишка.

Лишь в этот момент Фа рук почувствовал угрозу.

— Я — врач, — ответил он.

У подростков по боками был очень враждебный вид. Его спас мальчик, сидевший в ряду напротив.

— Мой папа — тоже доктор, — тупо заметил мальчик.

— И ты собираешься стать врачом'' — спросил его Фарук.

Двое других встали и потащили за собой третьего.

— … твою мать, — выкрикнул Фаруку первый мальчишка, однако доктор понял, что эта бомба не причинит ему вреда, поскольку она уже разряжена.