Чужая война - Игнатова Наталья Владимировна - Страница 117

В империи давно научились побеждать его. Загонять в лабиринты собственных душ. Давить там, не выпуская на волю. Это знание было священно и жизненно важно. От него не отрекались, даже уходя на поиски нового мира. Даже тогда, когда большую часть памяти о покинутой империи хранил лишь Торанго. Да еще наследник престола.

Эльрика и самого давным-давно научили бороться со Зверем. Он привык к нему. Почти не обращал внимания, машинально укрощая вспыхивающую иногда черную ярость. Однако болезнь начала развиваться, пожирая его изнутри. Зверь набирал силу, а шефанго слабел.

Эльрик не знал, когда это началось. Но, вспоминая, снова и снова пропуская через память события последних лет, месяцев, дней, он решил для себя, что Зверь набрал силы, когда появилась Кина.

И испугался по-настоящему. Получалось, что меньше, чем за месяц или за три месяца, ведь для него, уходившего в Гнилой мир, время текло иначе, Зверь набрал сил больше, чем за прошедшие тысячи лет. А магия подсказала ему способ вырываться на волю, вообще не чувствуя преград. Почему-то именно магия. Эльрик-маг был бессилен там, где еще мог что-то сделать Эльрик-воин. Простенькие заклинания не несли в себе угрозы. Но стоило решиться на что-то большее, и хриплый рык Зверя эхом отдавался в душе, и скрежетали его когти, когда рвалось на свободу черное безумие.

Император боялся собственной магии.

И боялся себя.

Но в бою, с Мечом в руках, убивая и калеча, он словно соскальзывал сознанием по белой плоскости клинка. И тогда ледяное спокойствие воцарялось в душе…

Точнее, пустота воцарялась там.

А душа – она исчезала.

Вместе со Зверем.

Веселая ярость вырывалась смехом сквозь оскаленные клыки. Но разум не захлестывало черной пеленой безумия. Эльрик рубился так, словно Зверь был на свободе. И все же он – или Меч – сохранял сознание ясным, а сердце спокойным. Это было прекрасно. И это тоже пугало императора. – Кто ты? – спрашивал иногда Эльрик, касаясь тонкими пальцами стройного лезвия. – Ты действительно живой? Или я придумываю себе сказку, чтобы зацепиться хоть за что-то? Ты не друг мне, каким был топор. И не враг. Я верю тебе. И не верю. Меч молчал. Он был Оружием. Много это или мало – не ему решать.

Но однажды в бою Эльрик понял, что Меч – это он сам.

А он – это Меч.

И вместе они – пустота равнодушия. И в этом их сила. Но ворочался, становясь все сильнее, Зверь. Он рос. И он требовал пищи. Нужно было спешить. Домой. На Анго. Чтобы успеть сделать хоть что-то до того, как перстень императора сам выберет себе нового владельца. Потому что не сможет быть императором обезумевшее от ненависти существо, убивающее все, что живет, пока не остановят его. Только вот Эльрик сильно сомневался в том, что кто-то сможет его остановить.

Высланные вперед разведчики вернулись шумно и радостно. Барон Гиеньский сумел отстоять свои земли, когда готы ударили в первый раз. Барону немало помогли кланы гномов, которые вели на территории Гиени свои торговые дела. Радость победы голову правителя не затуманила. И вооруженных беженцев, готовых воевать, потому что терять им было уже нечего, он принимал охотно. Маленький отряд аквитонцев едва успел пересечь границу Гиени, а юный герцог уже почувствовал себя дейст-вительно герцогом. Хоть и в изгнании. Командир пригра-ничного гарнизона встретил лорда Альберта с искренним уважением и повел себя так, как подобает вести дворянину в присутствии столь высокого гостя. Эльрик собирался ехать дальше, не откладывая.

Но лорд Альберт уговорил его остаться хотя бы на ночь.

– Несколько часов не так уж важны, сэр Эльрик, – резонно заметил он. – Но, право же, невежливое вашей стороны было бы покинуть нас так вот сразу. Да и мы, прямо скажу, будем выглядеть не лучшим образом, если позволим вам уехать, наскоро попрощавшись. Как это вы делаете… Этакий высокомерный кивок. Я все хочу научиться.

И Эльрик остался. Он так давно не мог позволить себе роскоши переночевать под крышей. А утром заседлал Тарсаша и – в первый раз за много дней – вскочил в седло. Донельзя обрадованный тем, что хозяин наконец-то образумился и больше не собирается плестись пешком, приноравливаясь к медлительным людям, скакун прогарцевал по двору, выгибая шею, дробно простучал подковами по опущенному мосту и полетел ров-ной иноходью, радуясь скорости, ветру, привычной тяжести всадника на спине. Помчался на запад, через перекрытый сейчас гномами перевал. В Готскую империю. И Эльрик, подгоняя коня, с какой-то насмешливой безнадежностью пытался не думать о перстне, что появился на правой руке.

Перстень в оплавленной серебряной оправе. Тот самый, что выбросил он в Башне, после того как убил хисстара. Они проскользнули мимо двух крепостей темной ночью. Серые твердыни гномов вырастали из скал и сами казались скалами – естественным продолжением гор, на которых они стояли. Эльрик обвязал копыта скакуна полосами ткани, и Тарсаш, как на цыпочках, прокрался под носом у часовых, ступая след в след за тенью скользящим хозяином. А к утру он заупрямился. Когда шефанго вскочил в седло, привычно направляя жеребца ногами, скакун захрапел, раздувая ноздри, выгнул шею и затоптался на месте, не рискуя ослушаться Эльрика – повернуть назад, но отказываясь идти вперед.

– Ты чего, малыш? – Краем сознания де Фокс надеялся, отчаянно надеялся, что Тарсаш развернется и отправится к гномьим заставам, которые перехватят дерзкого чужака. Задержат. Или убьют. Все равно, лишь бы не лететь на запад, подгоняя и подгоняя коня. Безоглядно. И беспомощно. Так летит мошкара на огонь свечи. Эльрик не мог заставить Тарсаша. Приказать мог. Мог попросить. Но скакун ясно дал понять, что ни ему, ни де Фоксу нечего делать там, во враждебных готских землях. Император спешился. Конь тут же загородил ему дорогу. Сердито фыркнул. Потом заржал пронзительно, раздувая ноздри и скаля белые зубы. Эльрик обошел его. И снова Тарсаш встал на пути. Он уже не сердился. Он испугался, сильный и непокорный, как пугался всегда, когда видел, что Эльрик, любимый его хозяин, не может справиться с опасностью. И не важно, что не Тарсашу грозила эта самая опасность. Какая разница? Чувствовал конь, понимал, без слов уже понимал, что шефанго в беде.

Вот и пытался помочь.

Как мог.

Как умел.

Да только здесь он мог и умел немного. А Эльрик и хотел бы остановиться, но не мог. Тело отказывалось подчиниться. А разум, он словно раздвоился. И часть сознания кричала от ужаса перед тем, что случилось, не решаясь даже подумать о том, что случится дальше.

Другая же часть знала: нужно попасть в Готхельм. Любой ценой. Любым путем. Добраться до Готхельма, до курии ордена Бича Божьего. И не снять было проклятый перстень. Уж если нашел он владельца, вернувшись к нему из Гнилого мира, то здесь от него и вовсе невозможно было избавиться. Тарсаш вновь стоял на дороге.

– Уходи, – попросил Эльрик. – Уходи, малыш. Или я убью тебя.

Глаза скакуна стали дикими, совсем дикими, ярко-ярко наметился ободок белка вокруг глубоких зеленых омутов. Жеребец тряхнул длинной гривой, развернулся и сгинул в утренних сумерках. Только дробный топот копыт еще долго эхом отдавался в ущелье.

– А до Готхельма я не скоро доберусь, – пробормотал шефанго вполголоса. – И я ли туда доберусь, это еще неизвестно.

Зверь благодарно заурчал. Впрочем, уже в Граасе Эльрик купил себе пару сильных коней и помчался в столицу, не жалея ни себя, ни своих лошадей.

Великая Степь. Ставка

Тэмир ехал по Степи. По родной Степи, где он не был уже полторы тысячи лет. Степь стала теперь иной. Это было не важно. Он вернулся в Степь. К своим воинам. И воины были рады его возвращению. Орда уже собиралась, готовая обрушиться на ничего не подозревающий мир. Орда снова жаждала дымящейся крови на своих саблях. Жаждала горящих городов. Жаждала скрбжета клинков, дальних походов и великих побед. Тэмир купался в этой жажде, наслаждаясь ею и набираясь от нее сил. Он судорожным вздохом втянул в себя родной горьковатый запах и послал коня галопом. – Хан, тебя ждет правитель Эннэма. Тэмир спрыгнул с коня. – Кто он? – Его зовут Ахмази. Он скопец. Хан брезгливо поморщился: