Сезон мертвеца - Хьюсон Дэвид - Страница 89

Он всегда смотрел на эту картину с точки зрения постороннего наблюдателя, который, конечно, сочувствует мученику, но не задумывается над ответственностью за преступление. Ему казалось, что убийца и мученик являются жертвами какого-то страшного порока, сущность которого простому смертному определить не дано. Лично он не хотел быть ни праведником, ни злодеем. Святой Матфей добровольно избрал свой путь, а его убийца? Был ли он свободен в своих действиях?

Майкл Денни вспомнил разговор с красивой юной монахиней, состоявшийся более тридцати лет назад. Она возмущалась непомерной жестокостью убийцы и все спрашивала, как он посмел совершить такое чудовищное преступление. А Майкл вдруг задал ей вопрос, который зародился у него без всяких дурных мыслей: "Как мог Матфей достичь святости без этого убийцы?" И действительно, разве убийца не заслуживает толику славы за то, что обеспечил Матфею мученическую смерть и апостольское служение? Разве не является мучитель таким же проводником воли Господа Бога, как и мученик? И разве страдальческое выражение на лице Караваджо не свидетельствует о том, что он понял эту страшную истину и ужаснулся своему открытию? Как сказал этот молодой полицейский...

Это был жестокий мир, в котором живое существо в любой момент могло лишиться жизни. Он неожиданно вспомнил момент, с которого начался новый отсчет времени в его жизни, причем не только личной, но и в публичной. Именно тогда молодой Майкл Денни оказался во власти находящегося за высокими стенами Ватикана мира, и это был первый шаг на долгом пути к грехопадению и увлечению мирскими соблазнами.

А сейчас он прекрасно понимал, что никогда не сможет вернуться к прежнему состоянию. Вот поэтому ему так хотелось бросить последний взгляд на город и еще раз окунуться в дорогие сердцу воспоминания.

Звонок заставил Денни подпрыгнуть на месте от неожиданности. Кардинал торопливо подошел к двери, посмотрел в глазок и увидел Ханрахана.

– Пришел попрощаться? – вместо приветствия сказал Денни, неохотно впуская ирландца в квартиру.

– Можно и так сказать, – согласился Ханрахан. – Честно говоря, я хотел убедиться, что ты готов покинуть свое убежище.

Денни кивнул на стену:

– Как только я устроюсь, Брендан, сразу же позвоню тебе насчет этих картин. Они принадлежат мне, и я хочу, чтобы ты выслал их мне. Разумеется, все расходы я возьму на себя, а ты позаботься о том, чтобы они были в целости и сохранности.

Ханрахан снисходительно хмыкнул:

– Думаешь, они стоят того?

– Не сомневаюсь в этом.

– Это же твоя церковь, Майкл. Ты уверен, что поступаешь правильно?

– Да, это была первая церковь в Риме, в которой я начал работать, – тихо сказал Денни. – Я не сказал это молодому полицейскому, но это истинная правда. Это место пробуждает во мне массу приятных воспоминаний.

– И поэтому ты хочешь, чтобы мы оставили тебя там на несколько минут по пути в аэропорт?

Денни взглянул на серое лицо Ханрахана и подумал, что сейчас самое главное – не проявить малодушия перед этим человеком.

– Брендан, надеюсь, ты понимаешь, что мой отъезд никоим образом не должен походить на паническое бегство.

– Да, конечно, – ухмыльнулся ирландец. – Но я не понимаю, зачем нужен весь этот спектакль?

– Ради меня самого, – ответил Денни с таким блеском в глазах, которого Ханрахан не видел у него уже много лет.

– Полагаю, все дело в женщине, – догадался ирландец – Той самой сестре Аннетт, монахине из Парижа, за которой ты так долго ухаживал. Майкл, я читал твое досье и прекрасно знаю твое прошлое. Неужели это все из-за нее?

Денни долго думал, прежде чем ответить на вопрос. Одна мысль об Аннетт бросала его в дрожь.

– Это была самая прекрасная женщина из всех, которых мне доводилось встречать. Мы открыли друг другу глаза на этот мир. Знаешь, жизнь человека всегда требует какой-то тайны, иначе зачем нам нужен Бог?

Ханрахан недовольно поморщился:

– Я знаю эту романтическую историю про Абеляра и Луизу, но ты подумай, какую цену они заплатили за свою любовь.

– И все же они были живыми людьми, Брендан, – упрямо возразил Денни. – А вот ты, например, даже представить себе не можешь, что могут означать для человека такие вещи. И мне остается только пожалеть тебя, ты много потерял в этой жизни.

Денни закрыл глаза и вспомнил те благословенные времена. Воспоминания были настолько яркими, что, казалось, он снова прикоснулся к Аннетт.

– Именно в той самой церкви я впервые познал женщину и нисколько не жалею об этом. Ты же знаешь, я долго воздерживался, и это был мой первый опыт общения с женщиной. Это случилось в небольшой комнате позади алтаря. Дверь можно было запереть и делать все, что душе заблагорассудится. Никто не знал о нашей связи. Мы встречались с ней пять-шесть раз в неделю, запирались на замок, скидывали постылое церковное облачение и предавались любви, которая преображала нас обоих. Словом, мы занимались тем, чем и должны заниматься живые, нормальные люди.

Ледяной взгляд Ханрахана прокомментировал его мнение по этому поводу лучше всяких слов.

– И не надо смотреть на меня так, – отмахнулся Денни. – Ты все равно не поймешь этого, так как никогда не испытывал ничего подобного. Я сейчас могу поклясться, что мы чувствовали себя в раю, обнимая и лаская друг друга. В такие минуты я ощущал, что нахожусь гораздо ближе к Господу Богу, чем во время службы. И в этих моих словах нет ни малейшего богохульства. Я мечтал о том, чтобы это никогда не кончалось, а потом...

– А потом ты бежал за ней в Париж и узнал, что она беременна, – продолжил вместо него Ханрахан. – Тебе нужно было оставить церковь, Майкл, и посвятить свою жизнь ей. Но твоя трусость, как всегда, оказалась сильнее.

Денни счел за благо не вступать в спор.

– Да, я действительно был трусом, но только не в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. Мы оба хорошо знали, что впадаем в грех, но ничего не могли с собой поделать. Мы знали, что добром это не кончится, но уже не могли остановиться. Что касается моей трусости, то я проявил ее только тогда, когда полностью поддался церковному начальству, смирился с его требованиями и фактически без борьбы сдался на милость победителя. Я до сих пор не могу простить себе, что позволил им вмешиваться в нашу личную жизнь.

Денни вспомнил, как Аннетт лежала обнаженная на старом диване и сияла от счастья. В таких случаях она всегда снимала нательный крестик и полностью отдавалась безумной страсти.

– Нет, Брендан, все, что происходило в той комнате, нельзя назвать грехом. Напротив, в этом было что-то святое, непорочное. Между нами случилось то, что и должно было случиться рано или поздно. Если бы ты только мог понять меня! – Он замолчат и задумался. Одно воспоминание следовало за другим, и в возбужденном сознании возникали яркие картины далекого прошлого. – Они позволили ей родить только при условии, что она сделает вид, будто близнецы принадлежат другой женщине, которая плевать хотела на всякие условности. Представь, как нелегко было ей согласиться с этим. К тому же меня не было рядом. Мне просто-напросто запретили встречаться с матерью моих детей. Ты можешь понять чувства моей дочери и моего сына? А я ничего не мог поделать. Во всем виноваты жестокие и совершенно бесчеловечные порядки, установившиеся в нашей церкви. И при этом они часто давали мне понять, что все мои прегрешения являются всего лишь легкомысленным заблуждением. А потом... – Он закрыл глаза и вспомнил, как последний раз навестил Аннетт и дочь, и как прогрессирующая болезнь высасывала из Аннетт все жизненные силы. – Моя семья имела большое влияние, и они спасли меня для лучших дел. С этого момента и началась моя новая жизнь. – Он сделал паузу и в последний раз обвел взглядом комнату, в которой провел самое трудное время в своей жизни. – За последние дни мне не раз приходило в голову, что люди часто живут не так, как нужно, и делают не то, что должны были делать. Что, к примеру, случилось бы, если бы мы послали их к чертовой матери и связали себя браком? Стал бы я примерным отцом семейства и добропорядочным мужем? Или в любом случае стал бы таким, каким являюсь сейчас? Не знаю, Брендан, и ты не знаешь. Именно поэтому я не хочу, чтобы ты так строго судил меня. Я сам себе самый строгий судья, и никто не может наказать меня так, как это делаю я сам.