Избранные произведения о духе законов - Монтескье Шарль Луи - Страница 136

Если во время этой войны один из родственников делал или принимал вызов на поединок, то право войны прекращалось: предполагалось, что стороны имеют намерение вести дело обыкновенным судебным порядком, и та из них, которая стала бы продолжать войну, была бы приговорена к возмещению убытков.

Итак, применение судебного поединка представляло ту выгоду, что оно могло общественную усобицу обратить в частную распрю, восстановить авторитет суда и вернуть в сферу гражданских отношений людей, которые признавали только международное право.

Если, с одной стороны, бесчисленное множество разумных вещей ведется самым безрассудным образом, то, с другой стороны, встречаются и безрассудства, которые проводятся очень разумно.

Когда обвиняемый в преступлении неопровержимо доказывал, что преступление совершено самим обвинителем, то вызова на поединок не допускалось, потому что всякий преступник предпочтет сомнительный исход поединка несомнен-. ному наказанию.

Поединок не применялся в делах, решаемых третейским судом или церковными судами, а равно и в спорах о вдовьей части.

«Женщина, — говорит Бомануар, — не может вступать в единоборство». Если женщина вызывала кого-нибудь на поединок, не называя при этом своего заместителя, вызов не принимался. Для этого требовалось, кроме того, полномочие со стороны ее барона, т. е. мужа; но для привлечения ее к суду такого полномочия не требовалось.

Если истец или ответчик были моложе 15 лет, поединок не разрешался; впрочем, он мог назначаться по делам мало-. летних, если опекун или заведующий имуществом малолетнего принимал на себя риск, соединенный с этой формой судопроизводства.

Вот, по-моему, те случаи, когда поединок допускался для крепостного: он мог вступать в единоборство с другим крепостным, со свободным и даже с дворянином, если его вызывали; но если он сам вызывал дворянина, последний мог отказаться от поединка, даже сеньор крепостного имел право отозвать его из суда. Крепостной мог на основании грамоты сеньора или на основании обычая вступать в поединок со всяким свободным человеком, «церковь настаивала на этом праве для своих крепостных, усматривая в нем знак особого к себе почтения.

ГЛАВА XXVI

О судебном поединке между одной из сторон и одним из свидетелей

Бомануар говорит, что если тяжущийся усматривал опасность в показании свидетеля, то мог отвести следующего свидетеля, объявив судьям, что противная сторона поставила ложного свидетеля и клеветника; если свидетель хотел продолжить спор, то делал вызов. Этим устранялся вопрос о судебном расследовании, потому что если свидетель терпел поражение, это служило доказательством того, что сторона поставила ложного свидетеля, и она считалась проигравшей.

Не следовало допускать второго свидетеля до присяги, потому что он дал бы свое показание, и дело было бы решено показанием двух свидетелей; если же был остановлен второй свидетель, показание первого становилось бесполезным.

После того как второй свидетель отвергался, сторона не могла уже представлять других свидетелей и проигрывала; ко если не было вызова на поединок, можно было представлять других свидетелей.

Бомануар говорит, что свидетель, прежде чем дать показание, мог сказать своей стороне: «Я не хочу ни драться из-за вашей ссоры, ни судиться из-за моей; но если вы согласны защищать меня, то я охотно скажу правду». Тогда тяжущийся должен был драться за своего свидетеля, и хотя ему не отсекали руку в случае победы противника, свидетель его отвергался.

Я полагаю, что порядок этот представлял собой видоизменение древнего обычая, и основываюсь на том, что обычай вызова на поединок свидетелей мы находим в баварском и бургундском законодательствах без каких-либо ограничений.

Я уже говорил о постановлении Гундобада, против которого так сильно восставали Агобард и св. Авит. «Если обвиняемый, — говорит этот государь, — представляет свидетелей, готовых показать под присягой, что он не совершил преступления, обвинитель может вызвать на поединок одного из свидетелей; ибо справедливо, чтобы тот, кто вызвался дать присягу и объявил, что знает правду, не отказывался постоять за нее на поединке». Таким образом, этот король не допускал со стороны свидетелей никаких отговорок, которые позволяли бы им уклониться от поединка.

ГЛАВА XXVII

О судебном поединке между одной из сторон и одним из пэров сеньора. Апелляция на неправое решение

Так как решение дела поединком было по природе своей решением окончательным, несовместимым с новым приговором и судебным преследованием, то апелляция в смысле, установленном римским и каноническим законодательствами, т. е. обращение к суду высшей инстанции за пересмотром постановления низшей, была во Франции неизвестна.

Воинственная нация, руководствовавшаяся единственно правилами чести, не знала этих форм судопроизводства; следуя неизменно одному и тому же духу, она и против судей принимала те самые меры, какими располагала против сторон.

Апелляция у этого народа состояла в вызове на единоборство оружием, чтобы решить дело кровью, а не в приглашении на чернильную брань, с которой познакомились лишь впоследствии.

Потому-то Людовик Святой творит в своих Установлениях, что апелляция есть измена и беззаконие, а Бомануар — что человек, прежде чем обвинять своего сеньора в каком-либо посягательстве на него, должен был заявить ему, что покидает его феод, и уже потом вызвать его на суд сеньора-сюзерена и предложить ему поединок. Таким же образом и сеньор должен был отказаться от своих прав на вассала, если вызывал его на суд графа.

Апелляция на неправое решение своего сеньора была равносильна утверждению, что его решение лживо и злонамеренно; но обращение к нему с такими словами было, так сказать, преступлением и изменой со стороны вассала.

Поэтому вместо апелляции на неправое решение сеньора, который учреждал и ведал суд, апеллировали на решение пэров, которые этот суд составляли. Этим устранялось обвинение в измене, ибо истец наносил оскорбление лишь своим пэрам, которым всегда мог дать удовлетворение.

Обвинение пэров в неправом решении подвергало тяжущегося немалым опасностям. Если он ждал постановления и произнесения приговора, ему приходилось выходить на поединок со всеми пэрами, которые обязывались решить дело по справедливости; если он высказывал недовольство раньше, чем все судьи произносили свое мнение, ему приходилось драться с теми из них, которые были одного мнения. Чтоб избегнуть этой опасности, он обращался к сеньору с просьбой приказать, чтобы каждый пэр произносил громко свое мнение, и как только один из них его высказывал, то, прежде чем второй успевал сделать то же, тяжущийся объявлял его лжецом, злонамеренным и клеветником. В таком случае ему приходилось драться только с одним этим судьей.

Дефонтен предлагал, чтобы прежде обжалования неправого решения давали высказать свое мнение трем судьям; но он не говорит, чтобы следовало выходить со всеми тремя на поединок, и еще того менее — о случаях, в которых приходилось бы драться со всеми, кто объявлял, что они одного с ними мнения. Различия эти происходят оттого, что в то время не существовало обычаев вполне тождественных. Бомануар говорит о том, что происходило в Клермонском графстве, а Дефонтен — о том, каких порядков держались в Вермандуа.

Когда один из пэров или держателей феодов объявлял, что готов защищать приговор, судья требовал формального вызова и, кроме того, брал с жалобщика обеспечение в том, что он не откажется от своей апелляции; но с пэра обеспечения не бралось, так как он был человеком сеньора и обязан был или защищать приговор, или уплатить сеньору 60 ливров штрафа.

Если жалобщик не мог доказать несправедливости приговора, то платил сеньору 60 ливров штрафа и по стольку же пэру, против которого апеллировал, и каждому из пэров, открыто согласившихся с приговором.