Том 15. Сестра милосердная - Чарская Лидия Алексеевна - Страница 24

Белоснежное полотенце, покрывало и подушки на кровати сверкали безупречной чистотой. Едва успев налюбоваться всем этим, Ира услышала стук в дверь. Вошел Степан.

— Барин просит вас закусить с дороги. Барчонок спят, почивают крепким сном. До завтрака не придется вам с ним познакомиться. А закусить пожалуйте, барышня.

— Спасибо, Степан. Поблагодарите Алексея Алексеевича, но есть я не хочу. Скажите, что не до еды, спать хочется.

— Доброго сна, барышня, — отвечал Степан.

Глава 9

Ира спала долго. Она не проснулась даже тогда, когда, чуть слышно, скрипнув дверью, зашла в комнату плосколицая, рыхлая, старая чухонка Анна-Мария, служившая одновременно и кухаркой и горничной на мызе Сорина.

— Тавай, ремя тавать, голюбуська, — произнесла она. "Вот и привезли новую гувернантку барчонку, — думала Анна-Мария, — а долго ли поживет такая молоденькая да красивая здесь, без людей, один Господь знает. Приезжали сюда служить и не такие молоденькие, много постарше, да и то больше месяца не оставались. Шутка ли, кругом на 15 верст ни одной живой души. Ни соседей, ни деревни, даже. Одной ей, старой Анне-Марии, нипочем это, она родилась и выросла на этой мызе, в здешней глуши. Ее покойный муж был управителем и сторожем у прежних хозяев. И она, Анна-Мария, перешла вместе с мызой от старого хозяина к новому, купившему это гнездо. Она умеет чисто и вкусно готовить, убирать комнаты, и не мудрено, что ей удалось угодить новому владельцу. Для черной работы здесь держат работницу Иду, тоже финку, которая ходит за коровами. Остальную трудную работу выполняют мужчины. Анна-Мария уже год со дня приезда сюда новых хозяев служит им. Водворение Сориных на мызе совпало со днем смерти ее мужа, старика Адама. Теперь его обязанности поделили между собою Степан с Ефимом. Анна же знает одно комнатное и кухонное хозяйство. Она любит эту мызу, где родилась, выросла и вышла замуж за своего Адама. Любит это угрюмое, одинокое, печальное гнездо, затерянное среди песков и вечнозеленых сосен. Она привыкла и к одиночеству, и к неумолчному плеску большого холодного озера. Никуда не тянет старую одинокую женщину. А все же порою в долгие зимние вечера взгрустнется бывало и ей: вспоминается умерший муж, вышедшие в далекую сторону замуж дочери. И перемолвиться о них не с кем. Барин Алексей Алексеевич Сорин дни и ночи просиживает у себя в кабинете, что-то пишет, что-то читает. Славушка лежит целыми днями, а по вечерам со Степаном, которого очень любит, возится в зале. Приезжие наставницы, сменявшие одна другую, и вовсе не нравились Анне-Марии. Они ни слова не говорили по-фински, она очень плохо объясняется по-русски. Да и важные они были, барышни… А эта как будто на них и не похожа вовсе".

Размышляя таким образом, Анна-Мария склоняется над Ирой и пристально разглядывает лицо спящей.

— Тавай, тавай, миляя!..

Неожиданно Ира поднимается и садится на постели.

— Который час? Уже поздно? А вы, верно, Анна-Мария, про которую мне рассказывал господин Сорин? — задает она вопрос старухе и крепко сжимает мозолистые загрубевшие в работе руки Анны-Марии. Старуха, непривычная к такому отношению со стороны приезжих гувернанток, улыбается во всю ширь своего плоского лица и кивает головою.

— Добро позяловать! Бог помоць! — коверкая слова, говорит она.

Солнце стояло высоко в небе, когда Ира вышла в столовую. Тот же вездесущий Степан хлопочет возле самовара на хозяйском месте. На нем красная сатиновая рубаха с ременным поясом и высокие сапоги. А в большом и удобном кресле Ира видит ребенка с распущенными по плечам льняными локонами и черными глазами, похожими на спелые черные вишни, обрызганные росой.

На нем надет тот самый голубой воздушный капот-матинэ с белым кружевным воротом, который она несколько дней тому назад продавала Сорину в магазине дамских нарядов.

— Да ведь это Славушка! — говорит Ира.

Он приподнялся с кресла… Одет он был в длинные матросские штаны и желтые ботинки.

— Славушка! — повторила Ира и радостно протянула навстречу мальчику обе руки.

— Да, я — Славушка Сорин, а вы Ирина Аркадьевна, моя новая наставница? — спросил он тоном вполне взрослого человека. Ира молча кивнула. "Боже мой, помоги мне раздуть огонек жизни, слабо теплящийся в нем", — мысленно вознесла свою мольбу к небу девушка, в то время как ее энергичные маленькие руки крепким пожатием приветствовали мальчика.

— Я рад вас видеть, — сказал Славушка. Потом, с видом маленького хозяина он стал радушно угощать свою будущую наставницу. Сам он ел мало и неохотно. Ира с сочувствием смотрела на его усталые лихорадочно блестящие глаза. Когда же, выпив стакан молока и съев порцию холодного ростбифа, молодая девушка встала из-за стола, Славушка предложил ей пойти посмотреть мызу с ее несложным хозяйством.

— Только уж вы простите меня, я очень плохой спутник. И подвигаюсь настолько быстро, насколько Степан возит мое кресло-колясочку. Ведь мои ноги так слабы, что я вовсе не могу ходить, — с виноватой улыбкой заключил Славушка.

— Конечно, конечно, мы совершим чудесную прогулку, Славушка. Вы покажете мне все ваше хозяйство. Одевайтесь же поскорее. Ведь, надо надеяться, вы не выедете на прогулку в этом голубом капотике, — пошутила она, чтобы придать хоть немного бодрости ребенку.

— Ну, разумеется, нет. Голубой капотик мне привез папа из Петербурга. В нем резче проступает мое сходство с покойной мамой, — не без гордости произнес ребенок. — Вы еще не видели, конечно, ее портрета, который стоит в кабинете у папочки. Сейчас я не могу вам показать его. Папа занимается в кабинете. Пишет свою большую книгу о передвигающихся растениях. Мой папа ученый-ботаник, профессор; читал прежде лекции студентам, теперь же бросил службу из-за меня. Бедный папочка, сколько ему предстоит еще возни со мною! Я очень нездоров, Ирина Аркадьевна. И папе приходится возиться с моим лечением, ездить со мною за границу, держать в доме постоянного доктора. Ах, как грустно, если бы вы знали, Ирина Аркадьевна, как больно причинять столько забот и волнения папочке… Он такой добрый, и я его так люблю. Вы знаете, мне иногда кажется, что ему, пожалуй, легче было бы, если бы я не мучился, не болел, а лежал, как мама, в могилке.

Ира не дала договорить ребенку. Она взяла его слабенькие ручонки в свои и заговорила, стараясь во что бы то ни стало справиться с охватившим волнением.

— Нет, нет… Вы совершенно не правы, Славушка. Ведь вы — все для вашего отца. И жизнь, и солнышко, и воздух. Подумайте только, что за ужас для него лишиться вас!..

— Да, да, вы правы! Вы так успокоили меня, — задумчиво и не по детски-серьезно произнес мальчик. — Ведь так, как вы говорите, никто еще не говорил со мною. Те, прежние наставницы, которых приглашал ко мне папа, отвечали всегда одно и то же: что я еще слишком молод для таких разговоров или что все это глупости и что я люблю воображать то, чего нет на самом деле. И только вы, вы одна поняли меня и так хорошо меня успокоили… И… и я не знаю, дорогая Ирина Аркадьевна, но я вас сразу полюбил за это. И всегда, всегда буду любить вас и останусь вашим другом.

— Ну, вот и отлично, давайте будем друзьями.

Маленькая, но весьма комфортабельно устроенная мыза Сориных произвела на Иру отрадное впечатление. В конюшне их встретил веселым ржанием гнедой красавец Лютик и старая Водовозка. В хлеве румяная, веселая Ида приветствовала их бесчисленными книксенами. По-русски она не понимала вовсе, и знакомство их ограничилось лишь улыбками с обеих сторон. В стойлах стояли четыре коровы, которых Славушка пожелал угостить хлебом, предусмотрительно захваченным из дома Степаном.