Том 15. Сестра милосердная - Чарская Лидия Алексеевна - Страница 23

— Кажется, так… Сосчитайте… — произнес он, не глядя на деньги.

— Но…

— Без «но»… барышня, милая… Хотите спасти людей — не лишайте своей помощи. И вот еще прошу — поторопиться. Через два дня я должен возвратиться на мызу… Уж будьте готовы, прошу вас… И адресочек ваш оставьте, заеду в понедельник сам за вами. Не позже семи часов. Поезд наш отходит ровно в 8… Да вот еще: боюсь я за вас, не соскучились бы вы в нашей глуши…

— Мне некогда будет скучать! — сказала Ира, которая в глубине души уже решила принять столь необходимое для нее предложение: "Что делать, — думала девушка, — не придется съездить к маме в родные Яблоньки, повидаться с милой старушкой. Пусть Катя едет туда одна по окончании занятий и экзаменов. Попрошу Зину Градову пока что заменить ей меня. Пусть в отпуск ходит к ней Катя по-прежнему, как и при мне, и пускай от Зины же и отправляется на родину".

— Благодарю вас, — уже вслух докончила свою мысль Ира. — Я с удовольствием принимаю ваше предложение и особенно благодарю вас за деньги, доверенные мне авансом. Вот визитная карточка: на ней значится мой адрес.

Незнакомец взял ее и в свою очередь передал свою. На толстом четырехугольнике было выведено старинной вязью: "Алексей Алексеевич Сорин". И больше ничего.

Все последующие события промелькнули с быстротою кинематографических картин.

Пришел и ушел вечер субботы с подсчетом кассы и заблаговременным приложением не достававшей до этого дня суммы. Нечего и говорить о том, что Валерьян так и не показывался с деньгами. Удивление Ильи Ивановича Донцова достигло крайних пределов, когда неожиданно Ира поблагодарила его за оказанное ей доверие и отказалась от места.

— Да как же это так, вдруг, барышня? С бухты-барахты? Раз-два и готово. И мы вами довольны и вы нами как будто. Служить бы, значит, а вы вот, как нарочно, покидаете нас. Редко, когда попадется такой хороший, честный человек, как вы, и непременно переманят его на лучшее место, — возмущался старик-управляющий. Ире пришлось рассказать про происшедшее с нею за эти дни несчастье: не называя фамилии виновника его — Валерьяна, но не забыв упомянуть и о выручившем ее из беды незнакомце, которому решила заплатить добром за добро.

Лишь только Илья Иванович услышал об этом, он весь так и зашелся негодованием. — Да Бога вы не боитесь, барышня, да неужели же из-за трех сотен каких-то злосчастных нам работницы хорошей лишаться! Да сказали бы вы хоть одно слово мне о том, да я бы ждал отдачи хоть сотню лет…

И он еще долго говорил, все еще, вероятно, надеясь на то, что Ира откажется от своего решения и останется служить у них.

Совершенно иначе отнеслись к уходу молодой девушки ее сослуживицы. Илочка, Тина, Машенька, Катя и другие барышни-продавщицы завидовали недавней скромной кассирше, мельком на ходу услыхав из ее разговора с управляющим о том, что она, Ирина Басланова, получила и выгодное приглашение.

— И везет же таким белоручкам! Небось, теперь наживет денег кучу. Не то что мы, грешные, — шептались они по уголкам.

И вот Ира ушла. Словно во сне произошло с нею все последующее: ее последние сутки в маленькой хибарке на Васильевском острове, последние часы с Катей, Зиной, ее детьми, Леонидом, прибежавшим проводить ее. Никому из них Ира не рассказала про Валерьяна. Ей самой становилось как-то стыдно за человека, так бесчестно поступившего. Ира говорила перед разлукой:

— Ради Бога, поберегите мне Катю, Зина.

— Да, ладно уж, ладно, сберегу вам сокровище ваше, — добродушно отмахивалась та, — небось не забыла, как вы за моих Журу и Надю заступались.

— А ты, Катя, заботься о маме, когда домой приедешь. Все ей расскажи, нашей милой. Я от себя ей напишу пока что. Да занимайся хоть немного летом: С книги списывай, задачи решай. А еще скажи мамочке, что я всей душой к ней рвалась хоть бы на недельку. Не судьба, значит. В письме все ей объясню подробно. Да пиши почаще, ради Бога, отсюда и из дома. Ну, храни тебя Господь!.. — Это были последние слова Иры, адресованные сестре перед отъездом. Катя горько плакала, обнимая старшую сестру. Зинаида Градова крепко жала ее руку… Жура и Надя рыдали навзрыд. Когда вечером Алексей Алексеевич заехал к Градовой, он не мог не умилиться при виде трогательного прощания сестер и друзей.

Возница финн, куря трубку и флегматично подергивая вожжами, подкатил к крыльцу вокзала на своей тряской таратайке.

— Садитесь, Ирина Аркадьевна, вам неудобно? Какая досада, что не телеграфировал на мызу. Выслали бы экипаж за нами. Пожалел людей беспокоить ночью, — хлопоча около своеобразного чухонского экипажа и устраивая в нем Иру, говорил Алексей Алексеевич.

Ира уселась в тарантас. Глаза ее слипались. Долгая тряска в вагоне, позднее время, частая смена впечатлений за день — все это вместе взятое не могло не повлиять на девушку. Она чувствовала себя невероятно уставшей. А кругом нее северная апрельская ночь давно ткала свои причудливые узоры.

Мохнатые огромные сосны, уходя в небо, особенно рельефно выделялись зелеными пушистыми ветвями на светлом фоне. Молодая едва освободившаяся от снега травка уже мягко зеленела по краям дороги. Но там, подальше, в глубине леса, лежали еще набухшие, грязные полосы снега. Где-то вдали уже шумели по-весеннему озера. Величаво и сумрачно высились холмы. Таратайка то ныряла в ложбины, то поднимались по извивающейся дороге. Алексей Алексеевич заботливо накинул на плечи своей спутницы теплую меховую пелерину.

— Удобно ли вам? — спросил он Иру.

Девушка едва нашла в себе силы ответить ему что-то. Туманные грезы сковали ее.

Скоро сладкое забытье охватило Иру, и она медленно погрузилась в дремоту.

— Приехали! Ирина Аркадьевна, пожалуйте. С Богом входите в мою скромную хату! — услышала девушка голос Сорина и открыла глаза. Солнце ярко и весело брызнуло ей в лицо. Таратайка стояла перед воротами мызы. Флегматичный финн, доставивший их сюда со станции, тащил ее чемодан к калитке и кричал что-то на непонятном наречии.

— Что Святослав Алексеевич? Как здоровье? — с плохо скрытою тревогою в голосе обратился Сорин к отворившему калитку человеку.

Человека звали Степаном: он принял у чухонца пожитки барышни и, сунув чемодан другому слуге, кинулся к таратайке, где находились картонки, пакеты и корзины хозяина.

— А мы, барин, нынче вас и не ждали. Святослав Алексеевич почивают… Они, слава тебе Господи, всё время хорошо себя чувствовали. Только скучали малость… Господин Магнецов и то жаловались на барчонка… Сладу, сказывали, нет. Тосковали, капризничали, попашеньку дожидались, — самым обстоятельным образом докладывал словоохотливый Степан. Другой человек, Ефим, служивший кучером, дворником и сторожем на мызе, угрюмого вида человек, молча принял пожитки и понес их в дом.

Солнце играло на стеклах небольшого двухэтажного здания, построенного по образцу норвежских домиков. Он стоял в саду. Вокруг домика росли сосны и пихты… Серые зыбучие финские пески ревниво охраняли сад от малейшего признака зеленой травки… Песчаные неровные дорожки, волнообразно убегали куда-то под густые шатры хвойных деревьев.

Какой-то рокочущий шум долетел до Иры, пока она входила в сени своего нового жилища.

— Это озеро наше шумит, не извольте беспокоиться, барышня, — сказал Степан, указывающий ей дорогу в ее комнату.

Через ряд небольших, но чрезвычайно чистых и уютно обставленных стильной норвежской мебелью комнат Ира прошла к себе. Ее горница находилась в нижнем этаже дома. В верхнем жили сам хозяин с сыном, прислуга и доктор, неотлучно находившийся при ребенке. Внизу же была столовая, гостиная, кухня и ее, Иры, угловая комната, выходившая огромным окном в сад. Эта комната с чистой узкой постелью, с зеркальным карельского дерева белым шкапом, письменным столиком и широким креслом-кушеткой сразу понравилась ей. Выкрашенная масляной краской, чуть сумрачная от сосен, росших по соседству, просторная, чистенькая и уютная горница невольно располагала к занятиям здесь, под ее гостеприимным кровом. Чья-то благодетельная рука позаботилась и об удобствах Иры. В новеньком умывальнике была налита студеная вода. На письменном столе расставлены принадлежности для письма. На полках, прибитых на стене, прижимались друг к другу томики классиков: Пушкина, Лермонтова, Гоголя.