Первый ученик - Яковлев Полиен Николаевич - Страница 46

— А тут еще экзамены на носу, — напомнил Долгополов. — За то, что мы не пришли на урок, нас, конечно, из гимназии не выгонят, а вот за участие в маевке…

— А заметили? — спросил Минаев. — Гимназисток тоже было много. Аню один казак чуть-чуть не огрел нагайкой.

— Я бы его убил! — невольно вырвалось у Лебедева, но он спохватился и умолк.

Товарищи украдкой глянули на него, но никто не сказал ни слова.

— Попочка, наверное, уже доложил Аполлону, — проворчал Минаев. — Вот еще личность…

— Да… Мелкая душонка.

— Пошли по домам, товарищи! — предложил Лебедев. — Завтра утром встретимся в гимназии. Только уговор: пока все не соберемся, на глаза начальству не показываться, а то начнут нас расспрашивать поодиночке. Это хуже всего. А ты, Минаев, почини рукав, смотри, он у тебя еле держится.

— Еще бы, — сказал Минаев. — Подбежал ко мне какой-то тип в пиджачке. Рожа пьяная. Так сивухой от него и прет. Схватил за рукав и орет: «А ну иди, иди к директору, он тебе покажет, как в такие дела путаться». Орет, слюни у него изо рта текут. Зло меня взяло. Я как развернусь, да как ударю его по лицу, а он, мерзавец, еще крепче в рукав вцепился. Я и так, я и этак, не вырвусь, да и только. Наконец, улучил удобный момент, дернул руку, а рукав — ррр и пошел по шву. Спасибо кто-то подоспел на помощь, а то я либо совсем без рукава остался бы, либо этот тип действительно приволок бы меня к Аполлону Августовичу.

— Либо, — сказал Лебедев, — сделали бы из тебя котлету. Этим пьяным черносотенцам попадись только в руки… Ну, пошли. Кому куда? Я — направо.

И, распрощавшись, они разошлись в разные стороны.

Когда Медведев явился домой, мать спросила:

— Почему поздно так из гимназии?

— Нас водили всех на прогулку…

— А где фуражка?

— Я наклонился над рекой…

— Неправда! — оборвала мать. — По глазам вижу, что неправда. Покажи глаза.

— Вот еще, — отвернулся тот. — Говорю — значит, правда.

— Покажи глаза, — повторила мать. — Так, так, — покачала она головой, — нечего сказать, хороший мальчик. Так где же ты был?

Не умея выпутаться, Медведев ответил:

— Дрался.

— С кем же ты дрался?

— С войсками.

— Что?

— С конницей.

— Боже, — сказала мать, — ты совсем дурак. Был маленький — я тебя в угол ставила, а теперь что я буду делать с тобой? Что?

— По-моему, ничего, — спокойно ответил Медведев.

— Из дому выгоню! В пастухи отдам! — не унималась мать. — Ты меня еще долго изводить будешь?

— Если бы ты читала Гюго, так ты бы…

— И Гюго отберу, и все книги в печке сожгу.

Медведев надулся и сел за стол.

— Ешь хорошенько! — уже не помня себя, кричала мать, ставя перед ним супник. — Боже мой, ну почему ты не маленький? Я бы снова тебя отлупила зонтиком.

И, окончательно разволновавшись, она заплакала и ушла из комнаты.

Медведев оглянулся, вздохнул и потянулся за ложкой…

События разворачивались быстро.

В тот же вечер в мужской и женской гимназиях состоялись заседания педагогических советов.

В мужской гимназии решили: «Лебедева Петра, ученика восьмого класса, за безобразное поведение, за подстрекательство и личное участие в уличных беспорядках к выпускным экзаменам не допускать. Остальным сделать строжайшее внушение и предупредить в последний раз».

В женской постановили: «Ученицу восьмого класса Анну Шурупову за безобразное поведение, за подстрекательство и личное участие в уличных беспорядках к выпускным экзаменам не допускать. Остальным сделать строгое внушение и предупредить, что если они…»

Остальное все понятно.

ТЯЖЁЛАЯ ВЕСТЬ

В аптеку вошел Лебедев. Самоха увидел его и… покраснел. Ему вдруг стало стыдно, что он уже не гимназист, а какой-то аптекарский мальчик, ступкомойщик, как прозвал он себя.

— Здравствуйте, — не совсем дружелюбно ответил он на поклон Лебедеву и пошел было за перегородку, но тот остановил его и сказал:

— Будьте добры… На десять копеек мятных капель…

Самохину еще не разрешалось заниматься отпуском лекарств, но, боясь окончательно уронить себя в глазах Лебедева, он решил нарушить это запрещение и направился к дальнему шкафу, где стояли пузырьки с мятными каплями.

Лебедев пошел вслед за ним и, улучив удобную минуту, шепнул:

— Тсс… Самохин…

Тот оглянулся, спросил удивленно:

— Что?

— Выйди к воротам, есть важное дело, — шепотом сказал Лебедев и, чтобы отвлечь подозрение появившегося в дверях Карла Францевича, закончил нарочито громко:

— Да-да, на десять копеек мятных капель и зубного порошка коробочку.

— Может быть, пасты? — подошел и любезно спросил Карл Францевич. — Есть прекрасная паста. Она, знаете ли, так приятно освежает рот. Разрешите предложить? А ты чего здесь? — вдруг грубо сказал он Самохину и кивком головы указал ему на перегородку, за которой скрывалась неприглядная ступкомойка.

Самоха вновь покраснел и, отвернувшись от Лебедева, быстро ушел из аптеки.

В ступкомойке он сел на табурет и задумался. После того как Карл Францевич так презрительно подчеркнул его роль в аптеке, ему уже совсем не хотелось показываться на глаза Лебедеву. С другой стороны, мучило любопытство: зачем так таинственно вызывают его к воротам? Что случилось?

— Пойду все-таки, узнаю, — решил он и, стараясь не стучать дверью, осторожно улизнул во двор.

Не прошло и двух минут, как к нему подошел Лебедев.

— Слушай, Самохин, — сказал он, — в гимназии ты всегда был хорошим товарищем. Выполни, пожалуйста, одно поручение. Вот записка. Ее надо передать Токареву.

— Мухомору? — удивился Самоха.

— Да. Я знаю, что вы друзья. Сделаешь это для…

— Для кого?

— Ну… — засмеялся Лебедев. — Для… Для общего дела. Понимаешь? Понимаешь, о каком общем деле я говорю?

Самоха подумал…

— Понимаю, — сказал он. — А ответ?

— Если будет нужен ответ, я приду за ним сам. И ты вообще помни: если зайду в аптеку, значит, потом обязательно выходи сюда, к воротам. Так… Ну, как тебе служится? Хорошо?

Самоха махнул рукой.

— Плюну я, должно, на эту аптеку, — сказал он. — Тут еще служит один фармацевт лопоухий, так он хуже…

Хотел сказать «Амосова», но сообразил, что сравнение выйдет не совсем удачное.

— Хуже всякой дряни, — сказал он, а потом все-таки не удержался и добавил:

— Тоже вроде Амосика, только на аптечный лад.

— А сам хозяин? — спросил Лебедев.

— Кто? Карл Францевич? Он только и знает, что пересчитывает деньги в кассе да все поглядывает, как бы у него чего не украли. Такой жадный.

Простившись с Лебедевым, Самоха вернулся в аптеку и стал поглядывать на часы. Когда, наконец, осталось не больше пяти минут до окончания работы и можно было уйти домой, Карл Францевич неожиданно сказал ему:

— Сегодня, Ваня, ты будешь ночевать здесь. Я отпустил дежурного: если ночью позвонят — разбудишь меня.

Самоха опешил.

«Вот тебе и раз, — подумал он, — а как же с запиской? Ведь я же обещал Лебедеву».

— Карл Францевич, — обратился он к хозяину, — разрешите хоть на часок сбегать домой. Сегодня приходила в аптеку одна знакомая, сказала, что папа сильно захворал и лежит в постели. Я сбегаю и сейчас же вернусь.

Карл Францевич согласился.

— Смотри же, — предупредил он, — чтобы ровно через час ты был здесь, а иначе…

— Буду-буду, — пообещал Самохин и побежал одеваться.

До горбатой улички не так-то близко, и Самохину пришлось торопиться. Наконец, добежав до знакомой зеленой калитки, он распахнул ее и очутился в Володькином дворе. Постучал в дверь.

— Я, я, — сказал он, услышав за дверью шаги.

— Кто?

— Да я же.

Узнавши голос приятеля, Володька поспешно впустил его и сказал весело: