Первый ученик - Яковлев Полиен Николаевич - Страница 45

вдруг снова запел какой-то парень, и снова среди рабочих раздался хохот. Полицейский рассвирепел и, сунув в рот свисток, огласил всю рощу звонкой трелью. С окраин рощи ему сейчас же ответили переливчатыми свистками, и тогда рабочие, поняв, что они окружены, один за другим поднялись на ноги.

— Расходись! — снова приказал полицейский, но никто не двинулся с места.

Две враждебные силы с ненавистью смотрели друг на друга. Тогда на пенек поднялся Алферов и крикнул:

— Товарищи! Вы видите, что у нас в России рабочему даже нельзя мирно провести свой праздник.

— Какой там праздник? — заорал полицейский. — Никакого нет праздника.

Алферов, не обращая на него внимания, продолжал:

— В наш лучший рабочий праздник — Первое мая — являются сюда царские лакеи…

— Псы, — поправил кто-то Алферова, и тогда, по короткому знаку своего начальника, все полицейские, выхватив шашки, стали теснить народ, требуя очистить рощу.

— Ну! — подбежал один из полицейских к пожилому рабочему и с силой толкнул его в грудь, но в ту же минуту между ним и рабочим выросла фигура Ани. У нее гневно сверкнули глаза и щеки покрылись румянцем.

— Не сметь! — не помня себя, закричала она. — Не сметь! Назад!

Полицейский вытаращил глаза. Этого он не ожидал никак. Но после секундного замешательства у него вдруг надулись на лбу жилы, и он, оскалив зубы, выругал Аню нехорошим, неприличным словом. Тогда стоявший рядом рабочий в сатиновой косоворотке со всего размаху ударил его по лицу. Полицейский чуть не упал, но, оправившись, замахнулся шашкой, Подоспевшие рабочие сшибли его с ног, отняли шашку и забросили ее в кусты. Шашку сейчас же схватил Медведев, но, не зная, что с ней делать, забросил ее еще дальше. Там ее подобрал Люба и, воткнув с силой в дерево, сломал пополам.

Полицейские рассвирепели, но они не принимали последних мер, видимо, ожидая кого-то. Обрадованные стойкостью рабочих, Лебедев и его товарищи тоже вошли в азарт. Они вовсю бранили городовых, упрекая их в дикости и беззаконии, но городовые меньше всего обращали на них внимание и только грозили одним: директором.

И вдруг Долгополов дернул за рукав Лебедева.

— Гляди! — шепнул он и кивком головы указал на появившегося неизвестно откуда Попочку. Попочка держал почему-то фуражку в руках и улыбался.

— Господа, господа, как не стыдно, — вдруг подбежал он к гимназистам. — Я доложу Аполлону Августовичу. Идите, сейчас же идите все по домам.

Лебедев посмотрел на Аню и ответил твердо:

— Мы не пойдем.

— Лебедев, — сказал Попочка, — вы делаете очень плохо. Не забывайте — вы в этом году кончаете гимназию… Вы можете лишиться аттестата.

— А вы… А вы… — вышел из себя Лебедев, — а вы не бегайте, как (хотел сказать: «Как ищейка», но воздержался)… Не бегайте по пятам… Вы… Вы отбиваете хлеб у этих фараонов, — кивнул он на полицейских и презрительно посмотрел на Попочку.

— Хорошо, — спокойно сказал тот. — Я и об этом доложу Аполлону Августовичу.

И, повернувшись, он было пошел, но в этот момент в рощу ворвались конные полицейские, и в воздухе засвистели нагайки.

СОБЫТИЯ РАЗВИВАЛИСЬ БЫСТРО

Услышав тревожные полицейские свистки, Самоха отставил в сторону ступку и юркнул за ворота на улицу.

У ворот стоял дворник.

— Терентий, что случилось? — спросил Самоха.

— Забастовщиков разгоняют, — сердито ответил Терентий. — В роще собрались сотнями и проповедуют там, — пояснил он недоброжелательно. — Выловить бы их всех, да в кутузку.

— В кутузку? — переспросил Самоха и смерил дворника с головы до ног! — А ты что? За полицию?

— А ты что? Против царя? — посмотрел дворник на Самоху. — Еще молоко на губах не обсохло, а тоже…

Вдруг на улице появилось несколько рабочих. Они остановились и стали тревожно прислушиваться, стараясь определить, с. какой стороны идет погоня. Среди рабочих был и Алферов. И только они скрылись за углом, как со всех сторон снова понеслись полицейские свистки и крики: «Держи! Держи!»

— Ага, — радостно сказал дворник, — допраздновались.

— А вам-то что? — не утерпел и спросил Самохин. — Людей бьют, а вы зубы скалите.

— Но-но, ты! — погрозил Самохину дворник. — Хочешь, чтобы я хозяину сказал? Он тебе живо пластырь наклеет.

— А вы повежливей.

— А ты…

Но не успел дворник ответить, как раздался выстрел.

— Ого! — испуганно сказал он. — Это уж того…

И, войдя во двор, крикнул:

— Эй, ты, ступка, иди, хозяин тебя кличет!

Самохин спохватился и побежал в аптеку.

— Сюда! Сюда! — охрипшим голосом кричал Мухомору рабочий Люба.

Они подошли к чужим воротам. Ворота были наглухо заперты на засов.

— Лезь! — приказал Люба и стал подсаживать Мухомора. Тот быстро вскарабкался и мигом очутился в чужом дворе.

— Открывай калитку! — торопил Люба.

— Сейчас! — ответил ему Мухомор, но вдруг оглянулся и остолбенел. На крыльце, подняв брови, стоял Амосов.

— Неужели Токарев? — спросил он, искренне удивившись, и, сойдя по ступенькам, медленно пошел навстречу.

— Открывай! — крикнул вторично Люба.

Володька открыл калитку.

— Нельзя, нельзя! — испугался и закричал Амосов. — Нельзя, отец никого не велел впускать.

Но Люба уже стоял во дворе. Подойдя вплотную к Амосову, он сказал сурово:

— Слушай ты, гимназист, где здесь у вас выход на другую улицу?

— На другую улицу? — переспросил Амосов. — Не покажу… Папа не велел… Чего ради вы влезли сюда без спроса?

Мухомор стоял и кусал губы.

— Люба, — сказал он наконец, — не надо! Ты ведь не знаешь… Это же дом Амосовых… Я не хочу… Понимаешь, я не хочу.

И обратился к Амосову:

— Ты не думай… Если б я знал, что это твой двор, да разве бы я… Разве стал бы я у тебя искать защиты? У тебя, у Амо-со-ва…

И, не ожидая ответа, Володька, выскочив за калитку, крикнул:

— Люба, ты, как хочешь, а я…

— Ээ, — только и смог выговорить Люба и побежал вслед за Мухомором.

Оставшись один, Амосов подошел к калитке и снова задвинул засов. Повернулся и медленно направился к дому. Неожиданная встреча с Мухомором удивила его. Но вскоре удивление стало сменяться другим чувством — нехорошим и неприятным… И чем больше Амосов старался от этого чувства отделаться, тем настойчивей оно овладевало им.

— Ну и что ж такого? Ну и что ж такого? — пытался успокоить себя Амосов, но, как назло, ему становилось еще досаднее, еще неспокойнее. Он понимал, что поступил низко.

— Эх, да, авось, никто этого рыжего не тронет, — снова попробовал он утешить себя. — И что это за воображение? Подумаешь!.. Гм… Не захотел прятаться у нас во дворе… Не захотел и не надо… При чем тут я?

С этими словами он опять подошел к калитке, открыл ее и осторожно выглянул на улицу. Там было тихо.

— Ну и шут с ним, — сказал вслух Амосов и вернулся во двор. Однако на душе у него все еще было не совсем спокойно… Тогда он пошел в комнату, сел за рояль и, отстукивая одним пальцем клавиши, запел:

— Бог мой! Что за музыка? — появилась в дверях мама. — Оставь, пожалуйста, у меня и без того мигрень.

— Фу! — вскочил Коля. — Никогда поиграть не дадут.

Захлопнув крышку, вскочил, надулся и побрел в свою комнату. Взяв в руки книгу, прилег и стал читать. Зевнул раз, другой, закрыл книгу и потянулся.

— Какая скучища…

И опять зевнул.

Лебедев и его товарищи тоже еле выбрались из перепалки. Проводив по домам гимназисток, они шли по улице, стараясь держаться непринужденно, и тихо разговаривали.

— От нагаек кое-как избавились, — хмуро сказал Минаев, — а вот от директорских выговоров теперь вряд ли нам уйти. Как бы нас из гимназии не того…