Зимняя сказка - Хелприн Марк - Страница 109

Хардести подобрал на себя вожжи, и кобыла привезла сани под сень горного леса.

Старые бородатые олдермены, маниакальные главы попечительских советов, партийные функционеры, бывшие мэры и наемные писаки в один голос настаивали на том, что тематика предвыборных дебатов не должна исчерпываться радостями зимы и теорией равновесия и гармонии. Горностаевый Мэр, который всегда слыл искусным политиканом, в конце концов заставил Прегера принять участие в серии дебатов, устраивавшихся редакциями «Сан» и «Гоуст», ни одна из которых не поддерживала Прегера, поскольку Крейг Бинки не мог простить ему таких заявленных во всеуслышание эпитетов, как «медлительный тугодум, заправляющий «Гоуст»», «всем известный дегенерат» и «придурок, который любит кататься на бинкопеде».

Опытный участник политических баталий Горностаевый Мэр ни минуты не сомневался в том, что дебаты позволят ему растоптать этого гладковыбритого молодого идеалиста, корчившего из себя аристократа, который, неведомо зачем, то и дело говорил о близящейся невероятно холодной зиме. Эта явно абсурдная кампания уже начинала надоедать избирателям, которые не могли не понимать того, что дерзкий новичок уступал Горностаевому Мэру и опытом, и возрастом, и политическим весом.

Первые дебаты должны были состояться в Центральном парке, так как Прегер, искренне презиравший телевидение, наотрез отказался от теледебатов. Поскольку полный запрет телевидения являлся одним из главных предвыборных лозунгов Прегера, владельцы телевизионных компаний решили поддержать Горностаевого Мэра и согласились на бесплатную демонстрацию его предвыборных роликов. В свою очередь Прегер категорически запретил телевизионщикам освещать свою кампанию, сказав вдобавок, что они лишают людей возможности внимать живому слову. Впервые за полстолетия человек, участвующий в предвыборной кампании столь высокого уровня, сознательно отказался от использования плененных людьми электронов. Соответственно, зрителям, наблюдавшим за ходом дебатов, казалось, что Горностаевый Мэр полемизирует с фантомом. Через десять минут Центральный парк стал заполняться людьми, решившими оставить свои мягкие кресла и диваны, с тем чтобы посмотреть на первого человека в истории, решившегося отказаться от использования самого эффективного из всех изобретенных людьми средств внушения. Прегер поступил весьма мудро, избрав местом проведения дебатов именно парк. Хотя вечер выдался достаточно прохладным, он сумел собрать аудиторию в несколько миллионов человек и предложил им разбить свои телевизоры. Многим из присутствующих эта идея казалась абсурдной, однако они так и продолжали стоять на холоде, переминаясь с ноги на ногу, согревая себя горячим кофе и чаем.

– Кто он такой, чтобы пудрить нам мозги дурацкими рассказами о зиме и призывать избавиться от телевизоров, которые стоили нам немалых денег? – язвительно спросил мэр.

Эсбери Гануиллоу, стоявший в первых рядах, принялся скандировать:

– Прегер де Пинто! Прегер де Пинто! Прегер де Пинто!

Увидев, что его примеру последовала большая часть присутствующих, мэр тут же изменил свою тактику.

– Честно говоря, – поспешил добавить он, – я и сам смотрю только самые серьезные программы, обладающие высоким культурным уровнем!

– Какая разница, на что вы смотрите? – тут же отпарировал Прегер. – Когда поток гипнотизирующих вас электронов начинает бомбардировать ваш мозг, тот принимается работать в совершенно ином режиме, вследствие чего любой человек перестает быть самим собой. Совершенно не важно, что вам при этом показывают. Если вы не отвернетесь от экрана и не попытаетесь взглянуть на мир собственными глазами, вы окажетесь в плену иллюзий, которые быстро уничтожат не только ваш разум, но и вашу душу. Разум можно уподобить мышцам, которые быстро атрофируются от бездействия. Они же хотят, чтобы он не только бездействовал, но и безмолвствовал! К тому же, Минни, – обратился он к Горностаевому Мэру по кличке, – вы так любите все эти бесконечные экранизации литературных произведений только потому, что совершенно разучились читать!

– Сэр, в данном случае вы оскорбляете не только меня, но и весь электорат! – возмущенно вскричал Горностаевый Мэр.

– Господин мэр, суммарное количество загипнотизированных и парализованных людей ни о чем не говорит, – усмехнулся в ответ Прегер. – Недавние рабы могут стать свободными людьми!

– Вы называете рабами своих соотечественников?

– Да. Они являются рабами мигающих экранов, которые связывают их по рукам и ногам, говорят, что им следует думать и что им следует покупать!

Мэру пришлось встать на защиту телевидения как такового.

– Телевидение – залог государственной целостности, агора демократии и необычайно действенное средство коммуникации!

– Все это так, – тут же отозвался Прегер. – Но оно передает информацию только в одном направлении. Оно навязывает людям собственное видение и собственные законы. Оно не просто лишает людей свободы выбора, оно делает их бессловесными! Я предпочитаю общаться с живыми людьми! – Толпа одобрительно загудела. – Посмотрите на собравшихся здесь людей. У них есть ноги. У них есть мышцы. Они могут дышать и любят гулять по ночному городу. Они не боятся холода. Мало того, им нравится бродить по лесу, кататься на лыжах, колоть дрова, плести корзины, заниматься резьбой по дереву и наладкой моторов! Уж лучше провести ночь у костра или почитать книгу, чем сидеть перед этим состоящим из сплошных прямых углов сукиным сыном, который чувствует себя хозяином едва ли не в каждом доме!

– Вы – ретроград! – воскликнул Горностаевый Мэр.

– Это мое право, – ответил Прегер.

Ведущий обратился к кандидатам в мэры с вопросом о том, собираются ли они закрыть академию мусорщиков на Рэндолл-Айленд, воспитанников которой не учат шумовым сигналам.

– Я не привык заниматься такими пустяками, – сказал Прегер, после того как Горностаевый Мэр прочел целую лекцию о том, как следует стучать по мусорному бачку. – Давайте лучше поговорим на более важные темы: о достойной плате за тяжелый профессиональный труд, о борьбе с уличной преступностью и о запрете дорожного движения на Ман-хэттене. Мне хотелось бы поговорить с вами об истории и о будущности города, о мелких и крупных тираниях, с которыми мы должны будем покончить в ближайшее время, и о том, как я люблю улицу, где прошло мое детство. Мусорные бачки, честно говоря, меня вообще не интересуют. Куда больше меня волнуют мосты, реки и дороги. Порою мне хочется уехать в какое-нибудь иное, более спокойное место, ведь жить в таком огромном и непостижимом городе совсем непросто. Но когда я забываю о своих амбициях и смотрю на город как на единое целое, я понимаю, что лучше него для меня нет ничего на свете. Он рассеивает туман своими огнями. Он походит на огромное животное, свернувшееся клубком на берегу океана. Он являет собой открытое всем ветрам огромное произведение искусства или выписанную до мельчайших деталей скульптуру, освещенную яркими огнями. Если вы родились в этом городе, приехали в него издалека или хотя бы раз видели громады его зданий, высящихся над полями и лесами, вы поймете меня. Сердце города начало биться в тот момент, когда под топором человека здесь упало первое дерево. Оно продолжает биться с той самой поры, ибо город являет собой нечто большее, чем дым, огонь и камень. Он исполнен подлинной жизни и – несмотря на все его безобразие и царящую в нем анархию – подлинной благости. И потому его невозможно не любить. Я люблю его. Простите меня.

Мэр не посмел нарушить молчание толпы, которая в эту холодную ночь стояла под серебристым светом фонарей на Овечьем Лугу и дальше, насколько хватало глаз, до самой Восемьдесят шестой улицы. Он уже открыл было рот, но вдруг отчетливо понял, что претендент на его место обречен выиграть выборы, потому что сумел узреть душу этого города и полюбить ее. Мэр испуганно представил, что город может ответить Прегеру взаимностью, и не ошибся. Прегером восхищались не только избиратели. Казалось, даже фасады под взглядом своего избранника становились выше, вспыхивая лучами алмазных граней.