Бремя империи - Афанасьев (Маркьянов) Александр "Werewolf" - Страница 129

Путь, который Мишка и Сашка днем пробежали за считанные минуты, сейчас занял куда больше времени — пресмыкаться на брюхе, это тебе не бежать. Мишка останавливался еще дважды, замирал, всматривался — как будто что-то чудилось ему в серебряных переливах лунного света — но осмотревшись, полз дальше…

— Чу!

Тихий, но в этой поздней, залитой лунным светом тишине кажущийся громовым окрик — традиционный, казачий окрик — заставляет всех замереть, вжаться в пыльную канаву, больше всего на свете желая сделаться невидимыми, бестелесными. Что-то шебаршит на дороге…

— Тихо! Тихо казаки! — свой, родной, русский голос.

— Батя…

— Тихо, Мишка, тихо… — это и в самом деле отец Михаила, опытный казак-пластун, десять лет оттрубивший в разведке ВДВ на контракте помимо трех обязательных. Сейчас он выглядит чертом, вырвавшимся из ада — измазанное грязью — больше было нечем — лицо, намертво зажатый в зубах нож…

— Дядя Петро… с моими что?

— Живы… Батя твой тяжелый… выкарабкаться должен казачина. Мы их укрыли… до утра больше ничего не сделаешь. Сами сюда двинули. У вас что — оружие? Взяли где?

— У меня во дворе… двое этих. У них и взяли. Мишка тоже у себя…

— Казаки… На круге примем. Если живы останемся. Сколько их там — не знаете?

— В станице человек тридцать, не меньше.

— Здесь сидите.

— Мы с вами пойдем!

— Куда с нами?!

Где-то впереди за заборами, всего шагах в двадцати послышался какой-то шум, казаки замолчали, замерли, прижались к земле. Мишка потянул на себя висевшую за спиной винтовку, но отец положил руку на плечо, отрицательно покачал головой — нельзя, шуметь нельзя.

К лежащим в пыли казакам подполз еще один…

— Андреич! Там один у забора гадит, штаны снял и прогадится никак не может. Берем?

— Тихо здесь пацаны! — прошептал в ответ отец Мишки — чтобы то ни было, тихо! Мы сейчас!

Взрослые казаки исчезли, Сашка попытался дернуться следом

— Лежи тихо! — Мишка навалился сверху, шепнул в самое ухо — сказано лежать, лежи! И тихо!

Человек, по имени Гаффар Зардери никак не мог понять — что произошло? Чем он прогневил Аллаха?! Неужели, он поднял руку на правоверного? Да нет, не может быть, все кого он сегодня убил, были или русистами или мунафиками, все они — достойны мучительной смерти, как сказал эмир. Так за что же его так тяжко карает Аллах?

Даже братья подняли его на смех — с самого утра он мучался желудком, несмотря на выпитые лекарства становилось даже хуже и к вечеру его лицо из загорелого превратилось в нечто, с серо-зеленоватым оттенком. Весь вечер, пока братья наслаждались всеми доступными радостями жизни, он сидел с измученным видом и уже три раза был вынужден выходить во двор. Последний раз Гаффар ел в обед, сейчас он решил не есть вообще, пока желудок не успокоится — но ему становилось только хуже. От ночного дежурства его освободили, и сейчас он решил облегчиться перед сном, чтобы Аллах наконец даровал ему отдохновение.

Гаффар вышел во дворик, огляделся. Надо выйти куда-то подальше, за забор. Гаффар сразу вспомнил, как Мустафа, один из его соплеменников, специально при всех вышел во двор, а потом сразу же вернулся, зажимая рукой нос и рот и сказал, что надо бы Гаффара выселить в отдельное место, потому что на дворе уже нечем дышать. Гаффар тогда едва не схватился за нож от позора — но что-то остановило его. Может веселый гогот братьев, которым они встретили заявление Мустафы? При одном воспоминании о перенесенном унижении, Гаффар снова вспыхнул. Нет, больше такого позволять нельзя…

Гаффар прошел через весь двор, перемахнул через невысокий забор, огляделся. Улица дышала тишиной и покоем, луна — не полная луна, а полумесяц, символ ислама светила с неба матово-серебряным светом, обещая удачу воинам джихада. Все что должно было сгореть в станице — сгорело, все кто мог стрелять в начале — уже не стреляли. Еще несколько таких дней как сегодняшний — и от русистов на этой земле не останется и следа.

С этой жизнеутверждающей мыслью Гаффар поставил автомат у невысокой стены забора, еще раз огляделся, спустил до колен штаны (лишив себя возможности двигаться) и с болезненным стоном присел. В животе как будто копошился клубок змей, боль заливала слепящим заревом мозг, не давая думать ни о чем, кроме боли. Поглощенный этой болью, он не заметил почти бесшумно подкрадывающиеся к нему черные, избегающие лунного света тени…

— Петро…

— А?

— Ты штаны на него надень — воняет, сил нет

— От него или от тебя?

Языка они добыли — на удивление быстро и без проблем. Какой-то муртазак решил перед сном облегчиться — при этом не в туалете, а почему-то вышел за забор, поставил рядом с собой автомат, спустил штаны и присел гадить. Гадил он довольно долго, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Это и дало возможность тройке казаков, проникших в поселок на разведку, подобраться к нему. Ну, а ничего не видящий вокруг себя противник, сидящий со спущенными штанами для бывшего разведчика ВДВ — задача "на раз плюнуть", это тебе не часовой на посту. Петро Попейвода, капитан ВДВ в отставке просто оглушил его прямым ударом в голову, перекинул его через плечо — и так как он был, со спущенными штанами потащил языка назад. Еще один казак подхватил стоящую у забора винтовку — ту же британскую BSA.

Пацаны, лежа в придорожной канаве, смотрели во все глаза в ту сторону, куда ушли казаки — но так ничего и не увидели. Просто какое-то непонятное шевеление во тьме — а потом все стихло. Еще через секунд двадцать из темноты появился дядя Петро, несший кого то на спине — пригнувшись, он тащил лежащего на плече человека и шел на удивление тихо, почти неслышно. Следом шел еще один казак, третий поотстал — с трофейной винтовкой прикрывал отход.

— Батя…

— Ну?

— Там у дяди Михея лабаз старый — мы там день прятались. Там тихо и нет никого…

— Веди!

Очнулся Гаффар Зардери нескоро, из спасительной темноты небытия его вырвали несколько хлестких ударов по щекам. Застонав, Гаффар открыл глаза, пытаясь определить, где он и что с ним произошло…

Стена — он сидит, прислонившись к ней, руки что-то сковывает — похоже веревки. Темнота, он в каком-то помещении. И несколько человек совсем рядом…

Казаки!

Кто такие казаки — Гаффар знал — рассказывали те, кто постарше, кто уже участвовал в налетах. Казаков ненавидели многие — и было за что. Постоянно с оружием, с нагайками — вооружены даже малые дети. Поселки свои ставят как раз на самых неудобных для террористов местах, постоянно готовы к обороне. Именно казаки, на своих плечах вынесли страшную тяжесть сорокалетнего «замирения» — в основном даже не армия, а казаки. И если тебя во время рейда ловила армия — ты мог по меньшей мере рассчитывать на суд, а казаки частенько, особо не утруждаясь тащили пойманных муртузаков к ближайшему дереву — чтобы повесить. Даже казнили казаки не расстрелом, как по приговору суда — а виселицей, страшной и позорной для мусульманина смертью. Ведь душа мусульманина, летящая к Аллаху, если горло не свободно, вынуждена искать другой путь, чтобы высвободиться из тела. И предстает, если горло в момент смерти не свободно — перед Аллахом вся измазанная в дерьме. А для Гаффара это имело сейчас особое значение…

Сидевшие в северной Индии имамы — идеологи террористического движения — вынуждены даже были выпустить специальную фетву, в которой утверждалось, что мусульманин, павший от рук неверных на пути джихада, даже если его повесили или похоронили в шкуре свиньи — все равно попадает в рай. Сделано это было потому, что муджахиды, выпускники экстремистских лагерей — их в последнее время звали «талибы», студенты — отказывались действовать на русской территории, опасаясь быть повешенными. В фетву, впрочем, верили не все…

А ведь есть подонки — муртады, мунафики, национал-предатели — которые живут рядом с казаками! Прокляни их Аллах!