Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Полное собрание стихотворений

Брюсов Валерий Яковлевич

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Полное собрание стихотворений - Брюсов Валерий Яковлевич - Страница 277

277

Изменить размер шрифта:

Означились огни денницы;

Рабочий пробудился люд;

По узким улицам столицы

Ряды разносчиков снуют.

Глядяся в зеркала морские,

Встречает день Александрия.

Но тих торжественный дворец.

Еще угрюмый страж-скопец

Не отворял глухих затворов;

Еще, на беспощадный зов,

Во сне счастливый – сонм рабов

Не открывал в испуге взоров.

И лишь на ложе золотом

Царица гордая не дремлет,

Небрежно дальним шумам внемлет

И смотрит, с пасмурным челом,

На мужа, кто простерт на ложе.

Ах, не она ль вчера ему,

Всем сладострастьем женской дрожи,

Как властелину своему,

Вливала в жилы страсть? – И что же!

Ах, не она ль, среди затей,

Припоминала вдруг лукаво

События недавних дней

И Цезаря с бессмертной славой:

Как миродержец-исполин

Ее ласкал рукой могучей,

И прибавляла, с лестью жгучей,

Что он, пришлец, ей он один

Напомнил Цезаря? – И что же!

За мигом миг казался строже

Взор гостя странного, и он,

Вином как будто упоен,

Вдруг твердо отстранил царицу:

«Довольно, женщина! Пора

Пред дымом смертного костра

Мне сном приветствовать денницу!»

Он лег, заснул, и вот он спит.

Царица сумрачно глядит

На сон бестрепетно-спокойный,

И грудь ее – в тревоге знойной.

«Проснися, воин! близок день!»

И Флавий открывает очи.

Давно исчезла летней ночи

Прозрачно-голубая тень;

Свет, через пурпурные ткани

Проникнув, бродит на полу,

И светлый дым благоуханий,

Виясь, колеблет полумглу.

«Что, утро? Здравствуй, Феб-губитель!»

И, с ложа прянув, пояс свой

Гость надевает. Но, с мольбой,

К нему царица: «Мой властитель!

Еще есть время. Я – твоя!

Ужель и взгляда я не стою?

Я наслаждения утрою,

Пресыщу новой лаской я

Твои последние мгновенья!

Пади на ложе наслажденья,

Где ждет тебя любовь моя!»

Но странный гость, в ответ, сурово,

Бесстрастье гордое храня:

«Ужель ты думаешь, мне ново —

Все, чем прельщаешь ты меня?

Ты прихотлива и затейна,

Но слаще вольная любовь,

В дубравах, за пределом Рейна!

Ты страстью распаляешь кровь,

Но в ласке девушки испанской,

В объятьях пленницы британской

Есть больше неги и огня!

Во дни жестокие Фарсала,

Я вспомнил, как и ты, ласкала

Одна фракиянка меня;

Но я забыл ее лобзанья,

Ее приманчивый напев,

Храня всегда воспоминанья

О днях блаженного свиданья

С одной из гордых галльских дев!

Прощай!»

Она дрожит от гнева,

Ее изменены черты.

«Когда тебе любая дева

Милей, чем я, зачем же ты

Мой принял вызов? Посмеяться

Ты надо мной хотел? Тебе

Спокойно с жизнью не расстаться!

Твоей мучительной судьбе,

Твоей неумолимой казни

Все ужаснутся!»

Без боязни

Он смотрит на лицо ее.

«Ты надо мной властна, быть может,

И тело бедное мое

Безжалостный палач изгложет.

Но все ж я – прав. Что обещал,

Я, в эту ночь, исполнил честно:

С тобой я, как тебе известно,

До третьей стражи разделял

Твои, царица, вожделенья,

Как муж, я насыщал твой пыл...

Что ж! Я довольно в мире жил,

А ты—свершай свои решенья!»

И он, суровый сын войны,

Клеврет Великого Помпея,

Спокойным взором, не бледнея,

Встречает гневный взор жены.

Безмолвно, ярость подавляя,

Та бьет по меди молотком,

И звуки, стражу призывая,

Звеня, разносятся кругом.

Раскрыты завесы у двери.

Рабы, как на веревках звери,

Вступают в золотой покой;

И, грозной стражей окруженный,

В свое раздумье погруженный,

Проходит воин через строй.

Палач у входа. Но царица

Уже зовет своих рабынь;

Бежит невольниц вереница,

Неся одежды, пух простынь,

Фиалы тонких умащений...

Бледнеет тень ночных видений...

И вновь, прекрасна и ясна,

На пир готовится она.

Все ограниченней, короче

Остаток малый новой ночи,

И снова первый робкий луч

Уже скользит меж завес окон

И трогает, огнист и жгуч,

Царицы сине-черный локон.

Не сонных в спальне луч застал!

Чу! говор, вздохи, поцелуи,

И звонко в искристый фиал,

Опенены, сбегают струи.

«Клянуся Вакхом! я – не сыт!

Царица! Ты – Андиомена,

Любимица младых харит!

Мне кажется, морская пена

Доныне с ног твоих бежит.

Дай осушить ее устами!

Пред тем, как Феб, грозя лучами,

Блеснет-, – владычица любви,

Порыв жреца благослови!

Он здесь, коленопреклоненный,

Лобзает, весь горя огнем,

Святыни, спрятанные днем,

И каждый волос благовонный

На теле божеском твоем!»

Он – счастлив, он – безумен страстью,

Он медлить заклинает тьму,

Чтоб до конца упиться властью,

На срок дарованной ему;

Не признавая утомлений,

Творит хотенье из хотений;

Но, пресыщенно холодна,

На свет зари глядит она.

Довольно! Пробил час. Аврора

Открыла дверь. Помчится скоро

По крутизне лазури Феб.

Она встает...

Но он ослеп,

Он ничего не видит, кроме

Прекрасной груди, рук и плеч,

Он молит, в трепетной истоме,

Опять на мягкий пух прилечь,

О близкой смерти забывая.

Он обречен, но ласки ждет.

И, неохотно уступая,

Как милостыню подавая,

Царица снова предает

Свой стан объятьям распаленным;

Но, внемля клятвам исступленным,

Приемля зной палящих губ,

Она ненужных слов не тратит

И мыслит:

«Он – красив, не глуп,

Он жизнью эту ночь оплатит,

Но почему так чужд мне он?

Простой невольник и Критон,

Мудрец изнеженный, – меж ними

Какая разница? Своими

Лобзаньями, на краткий час,

Они развлечь умеют нас,

И только. В рощах Арголиды

Он воспринял завет Киприды;

Но той же страстью распалит

На рынке купленный Нумид!

Другие, нашими жрецами

Воспитанные в тайном храме,

Объятий странных новизной

На время изумить способны...

Но все – что листья, все – подобны,

Для ночи созданы одной!»

Очнулась, поднялась на ложе.

Он снова припадает к ней,

Он смотрит ей в глаза. Но строже,

Чем прежде, взгляд ее очей.

«Настало время расставанья».

«Еще, еще одно лобзанье!»

«Пора. Сияет в окна день».

«Нет! Погляди! Повсюду тень!»

«Конец!» Она встает и властно

Идет, чтоб дать условный «знак,

Но он влечется сладострастно

За ней, целуя каждый шаг.

«Помедли! Видишь, я не трачу

Ни мига даром! Пью до дна

Блаженство! Я от счастья плачу,

Что ты была мне суждена.

Что Зевс, с его безмерной силой!

За весь Олимп я не отдам

Того, что есть, того, что было,

И не завидую богам!»

Одета белым покрывалом,

Она стоит перед кимвалом,

Не отвечает и стучит.

Все ближе по порфиру плит

Шаги. «Пока они у двери,

Хоть поцелуй, по крайней мере!»

Молчит. «Хоть раз позволь взглянуть

Мне – на божественную грудь!»

Вошли. Рабы теснятся строем,

Влекут его, но, обратясь,

Он, сладко плача и смеясь,

Любуется ночным покоем...

На двор мощеный за дворцом

Из храмины Критон выходит;

Палач с тяжелым топором

Его на лобный камень взводит.

Но юноша в последний раз

К рассвету простирает руки:

«Постой, палач! В свой смертный час,

За счастье принимая муки,

Хочу приветствовать зарю!

Тебя, о Феб, благодарю!

Ты вовремя на колеснице

Надел лучистый ореол!

Кто эту ночь, как я, провел,

Вдвоем с божественной царицей,

Не может и не должен жить:

Мне больше некого любить!

Пока ты светить в этом мире,

Гласи сияньем, что нельзя

Блаженней быть, чем ныне я!»

И наклонился он к секире.

Палач ударил раз и два;

Упала наземь голова,

И струи алые помчались,

И кровью площадь залита...

Но все ж, казалось, улыбались

У мертвой головы – уста.