Стеклянная мадонна - Куксон Кэтрин - Страница 70

Один из работников задал вопрос, который был у всех на уме: как этот испанец умудрился сделать ее своей женой? Как бы он ни выглядел, как бы себя ни вел, рабочего человека видно за милю. В этом присутствовала какая-то странность. Впрочем, предстояла свадьба, а на свадьбе выпивают и веселятся. К чему заглядывать дареному коню в зубы?

В четыре часа дня молодожены уселись во главе длинного стола. Всего набралось сорок два человека, включая пасынка Карпентера с женой.

Сначала разговоры за столом велись вполголоса, но, когда бочонок пива был наполовину опорожнен, начал все чаще раздаваться громкий смех; поведение гостей стало раскованным. Было замечено, что Мануэль отказывается от пива, и это превратило его в мишень для острот. Капитан тоже не удержался и поддел его:

– Хочет сохранить ясную голову, чтобы не упустить ничего из того, что будет потом…

На протяжении всей трапезы Аннабелла чувствовала себя не в своей тарелке. Она не ожидала, что будет так смущена. Одно дело – веселье, и совсем другое – откровенные разговоры на столь интимную тему. Ей отчаянно хотелось удрать из-за стола. Однако это было немыслимо, оставалось через силу улыбаться. Как и во время венчания, ее охватил страх. Сейчас, как до этого в церкви, она подумала: «Навсегда, на всю жизнь!» Но разве она поступила так не на трезвую голову? Она знала, что навсегда становится спутницей Мануэля. Он предупреждал ее об этом еще накануне: «Навсегда, пока один из нас не умрет. Ты понимаешь?»

У Мануэля все переворачивалось внутри. Ему приходилось бывать на свадьбах, в последний раз – на свадьбе Агнес; пока он работал в Усадьбе, там дважды играли свадьбы. Он знал, чего ожидать; некоторые остроты вогнали бы в краску и быка, однако жениху с невестой полагалось слушать и улыбаться. Агнес с Дейвом и ухом не вели. Другое дело – Аннабелла: он знал, как она мучается, чувствовал, насколько она напряжена. Радость, которую он так ждал, могла быть испорчена. Его любовь к ней – это что-то исключительное, чего никому нельзя касаться. Он знал, что любой, кому посчастливилось любить по-настоящему, согласится с ним. Любящий питает иллюзию, что ничего подобного еще ни с кем не происходило… Мануэль был счастлив, пока не пошли насмешки. Особенно неистовствовал красномордый моряк. Он с удовольствием заткнул бы ему рот.

– Хватит болтать! – прикрикнул на озорников Карпентер, уловивший сигналы опасности. Его пасынок, как водится, злоупотребил спиртным и дал волю языку.

Гости удивились, что жених не выступает с благодарственной речью, но быстро забыли об этом: предстояли танцы, на столе было еще полно еды и выпивки, вечер только начался.

В восемь вечера веселье было в самом разгаре. Все ликовали, даже жена капитана, опрокинувшая четыре рюмки, пошла танцевать, после чего взяла на себя роль хозяйки и принялась потчевать гостей. Случилось так, что она как бы ненароком опрокинула стакан эля на синее бархатное платье Аннабеллы. Было трудно разобраться, что заставило ее так поступить: или то обстоятельство, что ее супруг дважды промчался с новобрачной в танце, или то, насколько хорошо на той сидело платье, или же она хотела дать понять, как бы поступила, будь на то ее воля, с этой странной девушкой, завоевавшей расположение ее свекра и корчащей из себя леди, будучи простой работницей. Как бы то ни было, случившееся вызвало оцепенение, прежде всего у Аннабеллы. Ведь это было ее единственное приличное платье! Его купил ей Мануэль, она любила его, в нем пошла под венец. Бурое пятно от эля никогда не отстирается. Да и вообще рубчатый бархат портится от стирки. В ответ на фальшивые сожаления обидчицы она сказала как можно более ровным голосом:

– Все в порядке, я переоденусь.

Минуя танцоров и Мануэля, плясавшего с пухленькой мадам Фурнье, она незаметно вышла.

Дома она сняла испорченное платье и натянула другое, сшитое у Фэрбейрнов. Вооружившись свечкой, она шмыгнула в крохотный чулан-прачечную, где замочила подвенечное платье в тазу. Аннабелла воспринимала это как жертву, ведь она так любила это платье, воображала, как много лет спустя будет показывать его своим детям со словами: «Это платье подарил мне ваш отец, в нем я вышла за него замуж». Теперь в нем можно будет разве что работать. Торопясь в кухню, она уговаривала себя: «Подумаешь, это всего лишь платье!» Они с Мануэлем заработают на новое. Они поедут в Хексэм, зайдут в хороший магазин, сядут там в кресла, как делали они с матерью, им принесут материал, и она скажет Мануэлю: «Какой тебе больше нравится – вот этот, розовый, или вон тот, фиолетовый?» – «Любой, все равно ты послужишь ему украшением, а не наоборот», – ответит Мануэль, умеющий быть по-ирландски галантным. Скоро свадебный пир кончится и они окажутся вдвоем за запертой дверью… Она сжала ладонями лицо, потом пригладила волосы и, выбежав из дому, заторопилась через двор.

У третьего цеха кто-то поймал ее за руку. Сперва ей показалось, что это Мануэль, и она игриво вскрикнула, однако крик стал протестующим, когда она разглядела физиономию капитана. Он тяжело дышал и приговаривал, невзирая на ее попытки вырваться:

– Хочешь повозиться? Любой гость имеет право поцеловать невесту. Мне всегда хотелось тебя поцеловать, милашка ты этакая!

– Мануэль! Ману…

Он оборвал ее крик поцелуем. Она вырвала одну руку и ударила его по лицу, но это не дало результата. Тогда она стала царапаться. Ее рот оказался свободен, но у нее не хватило дыхания, чтобы крикнуть. Наконец она завизжала:

– Мануэль! Ма-ну-эль!!!

Визг оборвался воплем – рука капитана оказалась у нее за корсажем и зашарила по груди.

Кто-то растащил их; она ударилась головой о стену и сползла на землю. Все померкло у нее перед глазами. Ее подняли с земли и поволокли прочь от двух дерущихся мужчин.

Капитан был силен, получив от Мануэля удар по ребрам, он отвесил ему такую оплеуху, что Мануэль отлетел к поленнице, где секунду-другую моргал, прежде чем опомниться. Он находился в тени, капитан же стоял в круге света, отбрасываемом фонарем, и ждал нападения. Мануэль рассвирепел. На него не повлиял крик Карпентера: «Прекратите, прекратите!» – и то, что тот хватал его за руки. Не владея собой, он отпихнул старика, едва не сшибив его с ног. Сейчас им управляло единственное стремление: заехать кулаком в эту жирную подлую физиономию. Капитан никогда ему не нравился, но одно дело – неприязнь, и совсем другое – свинцовая ненависть, охватившая его сейчас. Окажись у него револьвер, он разрядил бы в негодяя всю обойму; будь у него нож – он метнул бы ему в грудь. Не имея оружия, он бросился на капитана сам. Сначала его стальные кулаки, находя бреши в обороне противника, молотили его по корпусу без видимого эффекта, но потом он с размаху двинул его в скулу. Таким же ударом он вышиб дух из Легренджа.

Капитан рухнул как подкошенный на поленницу, у которой минуту назад приходил в себя Мануэль. Сила удара и вес поверженного были таковы, что дрова рассыпалась. Капитан оказался погребен под ними.

Толпа во дворе какое-то время молчала. Потом все бросились к поленнице и откопали упавшего. Капитан не подавал признаков жизни. На лице его не было крови, но рот съехал набок. Жена кинулась к нему, взывая:

– Марк, Марк!

Муж не отзывался. Тогда она оглянулась на Мануэля, понуро стоявшего чуть в стороне, и крикнула:

– Ты убил его! Зверь, ты его убил!

К Мануэлю подошла Аннабелла. Но больше сторонников у него не оказалось. Все сочувствовали побежденному. Люди забегали взад-вперед, потом положили капитана на снятую с петель дверь и потащили в дом.

– Пойдем, пойдем! – хрипло шептала Аннабелла.

Мануэль не двигался, словно прирос к месту. Вокруг раздавались протрезвевшие голоса:

– Вот беда!

– Неужто помер?

– Вот это свадьба! Такое надолго запомнится.

– Как это случилось?

– Она закричала, он выскочил и застал его…

– За это не убивают.

Аннабелла столкнула Мануэля с места. Он пошел, спотыкаясь, как пьяный.