Стеклянная мадонна - Куксон Кэтрин - Страница 49

Дверь отворила девушка, примерно одного возраста с Аннабеллой, бледная, худая, зато с огромной грудью. Поверх синенького платьица на ней был надет грубый фартук, рукава платья засучены выше локтей.

Несколько минут назад Мануэль предупредил Аннабеллу, чтобы она помалкивала и вспоминала, когда говорить «ага», а когда «ну». Все переговоры будет вести он сам. Сейчас он сказал:

– Нас прислал ваш хозяин. Нас приняли на работу.

Она оглядела новичков и крикнула через плечо:

– Хозяйка, здесь пришли двое.

Хозяйка подошла к двери. Она тоже была худа; о твердости ее характера свидетельствовал взгляд, по которому нельзя было понять, что она думает о новых работниках. Не тратя времени на вступление, она спросила:

– Значит, он вас нанял?

– Да, мэм.

– Ваш дом за углом. Я подойду через минуту.

– Благодарю.

Они обошли угол и увидели свой дом, больше похожий на большую хибару. Дверь дома была низенькой, в каждой стене имелось по оконцу. Мануэлю пришлось согнуться, чтобы войти внутрь. Они оказались в комнате в десять футов длиной и восемь шириной, с открытым очагом и печью для выпечки хлеба, занимавшей одну стену. У другой стены стояли стол и два табурета. На полках громоздилась старая посуда. Рядом была дверь, ведущая в соседнюю комнату. Они посмотрели на стоявшую там кровать. Это был грубый соломенный матрас на деревянном каркасе. В ногах лежали два свернутых латаных пледа. Аннабелла резко отвернулась, словно вознамерилась спасаться бегством. Мануэль еще некоторое время рассматривал кровать. Обернувшись, он увидел, что Аннабелла удрученно опирается о стол.

– Я немного поколдую со шкурами. – Он пнул ногой свой мешок на полу. – Получится лучше, чем это.

Она с трудом выдавила:

– Но здесь спала та женщина, у которой туберкулез…

Он побагровел от гнева, прищурился и сказал:

– Хорошо, можете не спать на кровати. Спите на улице. Напрасно вы боитесь заразы. Гораздо опаснее простудиться под дождем.

– Возможно, но так мне больше нравится.

– Господи! – Он отвернулся и хотел что-то присовокупить, но в этот момент в хибару вошла хозяйка. Сначала она пристально посмотрела на обоих, а потом сказала:

– Он говорил вам, что вас будут кормить обедом?

Мануэль не ответил, поэтому Аннабелле пришлось кивнуть и промычать: «Ну…» Глядя на нее в упор, хозяйка продолжала:

– Печь хорошая, зимой она дает много тепла. Дров хватает. Теперь насчет твоей работы: будешь начинать в четыре утра…

– В четыре?!

– Я же сказала! Ты что, тугоухая? – Помолчав, она продолжила: – Будешь взвешивать молоко и помогать переносить фляги к дороге. Потом будешь мыть ведра для следующей дойки. Завтрак в семь: на него тебе дается полчаса. Потом будешь помогать по дому, там всегда есть что чистить и скрести. Обед в три. Потом приводишь с луга коров и в шесть заканчиваешь. У тебя еще останется время на этот дом. – Она трижды кивнула и сказала Мануэлю: – Тобой займется хозяин, будешь доить и пахать. – Она снова посмотрела на Аннабеллу. – Не забудь, в четыре утра! Лентяйки мне ни к чему.

Когда дверь закрылась, Аннабелла подняла глаза на Мануэля и по старой памяти воскликнула, совсем как ребенок:

– О Мануэль, что же мне делать?

Не глядя на нее, он ответил:

– Я вас предупреждал. А вообще-то, – он помедлил, – у страха глаза велики. Все это можно осилить. Самое трудное – вставать в такую рань. Зато у нас теперь есть крыша над головой. Но вернемся к ночлегу. Что вы выбираете?

Она посмотрела на него и тихо ответила:

– Я предпочитаю спать здесь.

Его белоснежные зубы сверкнули; он прикусил нижнюю губу, а потом крикнул, заставив ее подпрыгнуть от неожиданности:

– Ничего не выйдет! Кровать ваша. Я вынесу постель наружу и хорошенько ее вытряхну. Одумайтесь! Если вам написано на роду умереть от туберкулеза, то куда же деться от судьбы? Хороший отдых гораздо важнее, и я не хочу, чтобы вы визжали всю ночь, шарахаясь от тараканов, мышей, а то и крыс. Так что извольте в кроватку! – Он шагнул к двери, бросив через плечо: – Если мне удастся развести огонь, мы поужинаем.

Она тяжело опустилась на табурет. У нее было такое чувство, что ее схватили за плечи и хорошенько тряхнули. Раньше она не поверила бы, что Мануэль способен разговаривать с ней в таком тоне, вести себя без всякого учета ее вполне объяснимого страха перед страшной болезнью. А тут еще эта ведьма, приказавшая ей вскакивать в четыре часа утра! Сумеет ли она делать все, что было только что перечислено? Придется попробовать, хотя бы для того, чтобы показать Мануэлю, что она не совсем уж безнадежна. В конце концов, она умна и образованна, о чем уже напоминала ему, и благодаря этим своим преимуществам должна, как и он, схватывать любую науку на лету. Слуги обычно бывают бестолковы, потому что им не хватает образования и ума; ничего, она еще покажет ему, на что способна. Надо будет относиться ко всему этому как к эксперименту. Последнюю мысль она сочла весьма удачной.

2

Эксперимент едва не прикончил Аннабеллу. Не проходило и часа, чтобы хозяйка раздраженно не обрушивалась на нее с упреками. Если бы Мануэль не покорил хозяина своими способностями и рвением, она бы уже до завершения первого рабочего дня оказалась вместе со своим узелком на дороге.

Целых пять недель солнце палило, не переставая, не выпало ни капли дождя, и грязь во дворе превратилась в монолит, не считая сточных желобов, которые бежали вдоль коровников, мимо хозяйского дома и дальше в ручей, служивший единственным источником воды при высыхании колодца, что, по словам Мэри Джейн, случалось летом довольно часто, и не обязательно в засуху, как сейчас.

У Мэри Джейн оказалась добрая душа. Если бы не ее помощь украдкой, полное неведение Аннабеллы относительно тонкостей работы в кухне и в коровнике привело бы не только к недовольству хозяйки, но и к ненужным расспросам.

Мэри Джейн привязалась к Аннабелле. Новая служанка была какой-то особенной. Мэри Джейн не могла объяснить этого даже себе, а знала лишь, что никогда в жизни не встречала таких девушек, как Аннабелла.

Аннабелла тоже раньше не сталкивалась с такими, как Мэри Джейн. Она пришла в ужас, узнав, что Мэри Джейн и глухонемой Энди (общавшийся с окружающими при помощи мычания и выразительных взглядов), которыми раньше исчерпывалась прислуга на ферме, поступили сюда из хексэмского работного дома пять лет назад, когда ей было одиннадцать лет, а ему двенадцать. Первые два года оба получали по шесть пенсов в неделю, после чего Энди заработал прибавку: его получка поднялась до шиллинга; Мэри Джейн стала получать шиллинг в неделю, только когда родила.

Ее малышка лежала в плетеной корзинке в углу открытого очага, откуда изымалась только для кормления и когда на очаге готовилась еда. Она был закутана до самого подбородка, личико ее всегда было красным от жары, и она редко плакала. Пеленки ей меняли всего раз в день, и от нее все время пахло.

Сначала Аннабелла решила, что это ребенок миссис Скиллен, но потом Мэри Джейн сказала, что это ее дочь, а отец ребенка – он. Не Энди, как подумала было Аннабелла, а сам мистер Скиллен.

От этого сообщения Аннабеллу чуть не вырвало. С тех пор как ее жизнь превратилась в сплошной кошмар, она сталкивалась с одними пороками. Однако, как ни странно, она никогда не причисляла к этой категории излишества Легренджа и не вспоминала, что именно он впервые познакомил ее с… с тем, чему не было названия.

Было начало шестого тяжелого безоблачного дня. Она давно падала с ног от усталости. В 4 утра она сползла с постели и на протяжении часа с лишним переливала молоко из ведер в бидоны, потом помогала Энди перекатывать бидоны во двор, где Мануэль по трапу заталкивал их на повозку, чтобы отвозить к тому месту, откуда другие забирали их в город.

Сначала Аннабелла боялась Энди, который подолгу глазел на нее, но потом она разобралась, что он совершенно безвреден, и из сострадания подолгу разговаривала с ним, благо он никак не мог прокомментировать ее речи. Зато миссис Скиллен заподозрила неладное, подслушав как-то раз ее разговор с Мэри Джейн, и спросила: