Прикосновение Купидона - Кинг Валери - Страница 43

28

Эверард дотронулся до шрама на своей щеке, пробежав кончиком пальца по всей длине старой раны. Какая ирония судьбы – даже на поле битвы, под натиском французских драгун, он не чувствовал себя таким бессильным, как сейчас. Его жизнь пошла под откос, и он не знал, как это предотвратить.

Он сидел в великолепной библиотеке Корта, попивая шерри и ожидая прихода своей невесты. Он попросил ее поговорить с ним наедине, хотя она сразу испугалась, и отклонил ее протесты, настаивая, что должен обсудить вопрос величайшей важности.

Он сидел в кресле с высоким мягким сиденьем, вино, имеющее ореховый вкус, тепло разливалось по жилам, и если бы он не был так расстроен перспективой объяснений с Джулией – почему она лгала ему о маскараде, – он чувствовал бы себя вполне сносно. Перед ним, сквозь высокие французские окна, открывался прекрасный вид хорошо подстриженной лужайки и леска, состоящего преимущественно из буковых деревьев, который рос на склоне холма. Внезапно он затосковал по дому своего отца в Стаффордшире, куда намеревался отвезти свою невесту вскоре после свадьбы. Джулия, однако, просила поехать в Париж и остаться в Европе на целый год, прежде чем вернуться, как она говорила, к скучной жизни в провинции.

Скучная жизнь.

Его настроение стало падать, в который раз за последние две недели, хотя ни разу так сильно, как после той ночи – или, если быть точным, раннего утра, – когда он поцеловал Диану во второй раз!

Он все еще не мог привыкнуть к мысли, что Диану он поцеловал в Опере, а не Джулию.

Не Джулию!

Он опустил голову на руку и слегка застонал. Каким же идиотом он был. Как он мог быть так слеп, так глуп, чтобы не понять, что это Диана была той женщиной, которую он держал в объятиях вместо Джулии?

Почему он не заметил, что волосы были париком, что улыбка была другой? Он все еще не мог дать этому объяснения, кроме одного – он никогда бы не поверил в то, что Диана может решиться на такую авантюру – и этому он не переставал удивляться – переодеться Джулией. И зачем она устроила это представление? Зачем?

Внезапно словно вспышка осветила его мозг. Отказываясь верить голосу, прозвучавшему внутри его, он отпил еще шерри. Он понял, что, так долго скрывая от себя правду, он причинил себе боли больше, чем мог сейчас выдержать.

«О моя дражайшая Диана«, – кричало его сердце.

Одна из французских дверей слегка приоткрылась от сквозняка, и порыв ветра подхватил легкую вишневую шелковую занавеску, подвесив ее на одну створку окна, где она вздулась парусом и вернулась на место.

Он опять дотронулся до шрама на своей щеке. Диана была так похожа на Элеонору. Две старые раны, подумал он, криво усмехнувшись.

Элеонора.

Он любил ее больше, чем кто-либо мог предположить. Узнав, что она покинула его, когда он служил в Испании, он даже позволил друзьям-офицерам поддразнить его однажды, когда они все были основательно навеселе и не вполне отвечали за то, что говорили. Нет, он не думал, что кто-нибудь догадывался, как сильно он любил ее.

Он постарался стереть все воспоминания о ней, кроме одного, которое носил в своем сердце, – выражение радости на ее лице, когда она приняла его предложение за день до того, как он отправился в Португалию. Он вернул ей ее последнее письмо, в котором она писала, что ей нужно, чтобы любимый человек был рядом с нею, а это невозможно при его карьере. Она просила прощения, она знала, что причиняет боль, но не могла выносить его долгое отсутствие.

Когда он познакомился с Джулией и Дианой, то уже твердо был уверен в том, что должен жениться на женщине, как можно более непохожей на Элеонору. Не для него второй раз открывать свое сердце бесчувственному созданию. Он хорошо усвоил этот урок, но, как доказывали последние события, может быть, даже слишком хорошо.

В волнении он пролил остатки шерри и вскочил на ноги. Он поставил маленький стаканчик на серебряный поднос перед дверью и в тот же момент услышал, как дверь открылась. Дворецкий вошел в комнату и тихим, полным достоинства голосом объявил о приходе его невесты.

– Дорогая, – произнес он с вымученной улыбкой.

Ее улыбка была не менее вымученной, когда она протянула ему руку, затем ее взгляд опустился на красно-черный ковер на полу.

– Эв, – ответила она, выдергивая руку из его рук как можно скорее.

Он чувствовал себя принужденно и скованно, когда взял ее под локоть и подвел к дивану возле открытого французского окна. Послеполуденный солнечный свет проникал сквозь окна, освещая библиотеку золотистым сиянием.

– Благодарю вас за то, что вы пришли в то время, когда, я знаю, все дамы усердно готовятся к вечеру, и я должен сказать вам – вы выглядите совершенно прелестно в своем платье. Оно так отличается от остальных!

Джулия нервно кивнула.

– Да, конечно. Диана посоветовала его мне, сказав, что вам понравится его простота. Надеюсь, так и есть.

– Да, очень! – воскликнул он с жаром, желая, чтобы она поняла, как он оценил ее заботу о его мнении. Простой белый батист, пышные рукава, жемчуг, классическая узкая золотая лента, продетая сквозь ее прическу, – все создавало образ в греческом стиле. Он предпочитал это ее пышным платьям, покрытым газом.

– Я рада, – сказала она, прямо сидя на краю обитого синим дамасским шелком дивана со сложенными на коленях руками. Она выглядела как нашалившая девочка, приготовившаяся получить выговор от строгой гувернантки. Она даже кусала губы. Он нашел бы ее вид забавным, даже очаровательным, не знай он, что ее поступок был ужасным, по крайней мере в свете обстоятельств мужчины и женщины, вступающих в брак.

– Джулия… – начал он.

Но она быстро прервала его, резко вскинув свою руку в перчатке. Ее лоб прорезали морщины.

– Эверард, подождите! Вы должны позволить мне говорить первой. Я вела себя очень плохо. Очень плохо! Я знаю это!

Ее губы задрожали, и он поспешил сесть рядом с ней и, взяв обе ее руки, начал уговаривать ее не плакать.

– Да, я постараюсь, – всхлипнула она. – Но это очень трудно, потому что я должна признаться вам… Ах, зачем я обманула вас, не могу представить, ведь вы были сама доброта и справедливость! А я вела себя так ужасно с вами, все время устраивала истерики и… – о, да все!

И она разразилась рыданиями, глотая слезы и силясь справиться со своими чувствами.

Он хотел убрать свою руку, но она вцепилась в нее, не желая, чтобы он уходил, и положила его руку на свое плечо, а затем уткнулась лицом в его галстук.

Несколькими минутами позже, после того как он погладил ее по плечу по меньшей мере раз сто, уговаривая ее осушить слезы и сказать ему, в чем же она хотела ему признаться, Джулия наконец перестала плакать. Она взяла предложенный платок из его рук и громко высморкалась.

– Я такая глупая, – причитала она, промокая глаза мягкой белой тканью. – И всегда была, вы же знаете. У меня ветряная мельница в голове, так обычно говорит Ларри…

– Чепуха, моя дорогая, – перебил ее Эверард успокаивающе.

– Но это правда! – заспорила она, снова прерывая его. Она слегка отстранилась от него, потом схватила его руку у локтя и сжала. – Вы должны были уже понять, что я не имею и толики ума моей сестры! Но вы всегда предпочитали мое общество, а я… Я по глупости – и умоляю вас, не спорьте со мной, иначе я немедленно уйду! – я делала что-то ужасное, и вы должны простить меня, вы должны!

Эверард почувствовал нежность к Джулии, получая огромное наслаждение от ее искреннего порыва, ее исключительной красоты, доброты ее сердца.

– Скажите мне, – произнес он тихо, – но знайте заранее, что вы уже прощены – и так всегда будет.

Джулия изумленно покачала головой.

– Почему вы так добры ко мне? – спросила она. – Иногда я вас не понимаю. Но не обращайте внимания на это. Я солгала вам о ночи в Опере. Это была не я. Да, меня там вовсе не было. Я знаю, что это поразит вас, но там была Диана, переодетая мною.

Эверард глубоко вздохнул, чувствуя облегчение оттого, что она сказала ему правду прежде, чем он спросил ее.