Джентльмен с Медвежьей речки - Говард Роберт Ирвин - Страница 60

– Валяй, мучай меня, терзай! – словно в оцепенении сказал я ей. – Все прочие напасти уже пережил. Не хватало только тебя.

– Но я не хочу тебя мучить, – горячо зашептала она. – Я пришла помочь тебе, и мне все равно, что ты тут бормочешь.

– Поостерегись лучше, чтобы тебя не заметил Дикий Билл!

– Я уже поговорила с ним. Он не хотел подпускать меня к окну, но я пригрозила, что возьму разрешение у шерифа, и он дал десять минут на свидание. Кстати, он тебе бежать не предлагал?

– Предлагал, – говорю, – а что?

Она чуть слышно скрипнула зубами.

– Так и знала. Подлая крыса! Я приехала сюда лесом, а лошадь оставила, не доезжая сотни футов, – хотела осмотреть тюрьму издали. Так вот, неподалеку отсюда приметила привязанную лошадь, а совсем рядом, в густых зарослях, человека с обрезом, Донован всегда тебя ненавидел, с тех самых пор, как ты перехватил у него Капитана Кидда. Вот он и задумал тебя убить «при попытке к бегству». Я как только разглядела засаду, так сразу и сообразила, в чем дело.

– Как ты меня нашла? – уже мягче спросил я – девчонка, похоже, и в самом деле предлагала мне помощь.

– Я с самой Медвежьей речки ехала тайком за шерифом и нашими, – ответила она, – и слышала весь ваш разговор на тропе. А когда все уехали, поймала Капитана Кидда и…

– Постой! – воскликнул я обалдело. – Как ты сказала – «поймала Капитана Кидда»?

– Конечно, – спокойно говорит она. – Лошади нередко обнаруживают больше здравого смысла, чем мужчины. Конь вернулся к реке на то место, где тебя бросил, и ты бы видел, какой у него был убитый вид – а все оттого, что не мог тебя отыскать. Потом отпустила свою лошадку домой, а сюда приехала на Капитане Кидде.

– Все ясно! – Безнадежно было понять эту девчонку. – Я самый лопоухий кролик во всех Соединенных Штатах!

– Не совсем, – возразила она. – Просто лошади способны отличать друзей от врагов, – и добавила, – чего, к сожалению, не скажешь о некоторых двуногих. Ладно, довольно разговоров. Брекенридж, скорее выбирайся отсюда! Раскатай проклятую тюрьму по бревнышку, и мы ускачем в родные горы! Капитан ждет нас за той дубравой. В горах тебя в жизнь не поймают!

– Спасибо, Глория, но у меня нет сил, – устало ответил я. – Все они вытекли, как виски из простреленного кувшина. Разнеси я тюрьму – что в том проку? На мне печать позора, и человек я конченый. Родичи от меня отказались, друзья бросили в беде.

– Нет, не бросили! – воскликнула она. – Я не откажусь от тебя! Я буду рядом, хоть до Второго пришествия!

– Но даже отец считает меня вруном и вором! – От отчаяния я чуть не разревелся.

– Какое мне дело до того, что о тебе думают другие? Да будь ты хоть последним негодяем, я не брошу тебя! Или не веришь?

С минуту ничего не видел – глаза словно подернулись пеленой. Я ощупью добрался до окна, нашел ее руки, сжимавшие прутья решетки, и, едва сдерживая слезы, произнес:

– Глория, прямо не знаю, что сказать. Я был таким дураком, такое о тебе навыдумывал. А ты, оказывается…

– Забудем, – великодушно ответила она. – Пойми – если ты сейчас отсюда не выберешься, придется срочно что-нибудь придумывать в твое оправдание: чужаки – Харли, Джексон и Слейд рыщут по городу, заглядывают во все заведения и подбивают этих слабоумных из Рваного Уха тебя линчевать. Еще немного – и из города повалит толпа. Может быть, мне-то ты скажешь, куда дел золото из сумки Капитана? Я то знаю, что оно не краденое, но если б ты назвал место, думаю, это могло бы помочь.

Я замотал головой:

– Не могу. Даже тебе. Я обещал. Элкинс не может нарушить клятвы.

– Ха! – усмехнулась Глория. – А скажи-ка: это, часом, не чужак ли какой подсунул тебе золото вместе со слезной мольбой передать его голодающей жене с детишками, да еще взял с тебя слово обо всем молчать, потому, мол, что его жизнь в опасности?

Я прямо обалдел.

– Черт подери! А ты откуда знаешь? Подслушивала?

– Ага! Значит, так оно и было?! – Она даже запрыгала от радости. – Откуда, я знаю? Да потому что я знаю тебя, мой простодушный, мягкосердечный, гризли! Ну, видишь теперь, как ловко тебя провели? Все было подстроено. А дело, думаю, было так: сначала на тебя выходит Джадкинс и вовлекает в свой дурацкий поединок, чтобы ты упился до потери сознания и не смог потом доказать свое алиби. А пока ты спал, некто, с виду очень похожий на тебя, грабит дилижанс и, чтобы накалить страсти, стреляет в ногу старика Хэрригана. Затем этот парень, как уж там его зовут, через сообщника всучивает тебе золото с дилижанса и наводит на тебя шерифа.

От стольких мыслей сразу у меня даже голова разболелась.

– Похоже на правду, – неуверенно сказал я.

– Естественно! – говорит Глория. – Иначе и быть не могло! Все, что сейчас требуется, – это найти Джадкинса, мнимого хозяина золота и гнедого, что был под грабителем. Но самое главное – найти того негодяя, что затеял эту грязную игру и упрятал тебя за решетку.

– Проще сказать, чем сделать, – задумчиво ответил я. – Невада кишит джентльменами, которые с готовностью пожертвуют ухом, лишь бы мне досадить.

– Крупный мужчина, – как бы в раздумье продолжала Глория, – достаточно крупный, чтобы его приняли за тебя, с бритой головой и большим гнедым под седлом. Хм-м-м! Кто ненавидит тебя так, что готов на любую подлость, и в то же время достаточно хитер, чтобы подстроить такую ловушку.

И тут из-за угла с дробовиком под мышкой появляется Дикий Билл Донован.

– Уж больно ты заболталась, крошка, – сказал он. – Лучше тебе уйти. Шум в городе усиливается, и я не удивлюсь, если к тюрьме скоро заявится толпа возмущенных горожан с пеньковым галстуком для твоего дружка.

– Бьюсь об заклад, ты здорово рискуешь, если намерен защищать его, – криво усмехнулась Глория.

Билл рассмеялся, снял шляпу и ладонями разгладил черные волосы.

– А я и не думаю проливать свою драгоценную кровь ради какого-то паленого грабителя дилижансов, – сказал он. – Однако твоя мордашка мне нравится. Вот только никак не пойму: зачем тебе попусту тратить время с этим висельником, когда рядом стоит настоящий джентльмен? Ты посмотри на это чудо с репой заместо головы! И нет ни малейшей надежды, что на этой репе когда-нибудь вырастут волосы – до той поры его просто вздернут. И почему бы тебе не остановить свой выбор на достойном, красивом парне, у которого, как и положено, имеется отличная черная шевелюра? Вот как у меня, например.

– Элкинс опалил волосы, спасая из огня человека – запальчиво ответила Глория. – Он сделал то, чего никто и никогда не скажет о тебе, волосатая ты обезьяна!

– Ха-ха-ха! – оскалил зубы Билл. – А девчонка-то с характером! Но ничего, мне такие даже больше нравятся.

– Может быть, я понравлюсь тебе еще больше, если скажу, что нашла гнедого, на котором ты разъезжал прошлой ночью?

Он вздрогнул, как подстреленный, и выпалил:

– Врешь! Там место надежное, никто и не… – но вдруг осекся.

Глория аж взвизгнула от восторга.

– Ага! Попался! – И не успел Дикий Билл опомниться, как Глория, вцепилась в его смоляные лохмы, дернула, и в ее цепких пальчиках остался Биллов скальп! Во как! В лунном свете засияла лысая макушка – в точности как моя!

– Так и знала – парик! Значит, это ты ограбил дилижанс! Ты нарочно обрил голову, чтобы походить на Брекенриджа.

Донован схватил ее и, зажимая рот, заорал:

– Джой! Том! Бак!

При виде Глории, бьющейся в когтях бандита, я мигом, пришел в себя. Словно гнилые нитки, разорвал цепь наручников, ухватился за решетку и вырвал ее с мясом. Косяки, куда были вставлены концы прутьев, разлетелись в щепки. Круша все на своем пути, я полез в окно, как медведь из курятника. Донован выпустил Глорию и вскинул было винчестер, да только девушка вцепилась в ствол и повисла на нем всем телом, так что тот не смог даже его приподнять. В тот момент, когда мои ноги коснулись земли, из-за угла гурьбой выбежали приятели Донована.

Они так удивились, увидев меня снаружи, полного сил, с ясным взором, что не сумели ни остановиться вовремя, ни увернуться. Я распахнул руки, и вся тройка попалась, точно рыба в сети. Я любовно прижал их к широкой груди, и вы бы слышали, как затрещали, как захрустели их кости! Обнял-то я их оптом, а расшвырял всех по одному и в разные стороны. Двое ударились черепушками о тюремную постройку, а третий сломал копчик о торчащий на опушке пенек.