Джентльмен с Медвежьей речки - Говард Роберт Ирвин - Страница 59

– Хватайте коня! – вопил шериф. – У него в седельной сумке золото!

– Этого коня поймать нельзя, – вновь подал голос Дикий Билл. – Я давно с ним знаком.

– А что, если Элкинс спрятал золото на себе? – заорал Джексон. – Давайте его обыщем.

Я не оказал сопротивления, когда шериф меня обыскивал, и потом – когда защелкивал на запястьях пару особо надежных наручников. Я все еще не пришел в себя от обращения, какого натерпелся от папаши и дядюшек. Хорошо еще, что догадался спрятать золото, но после этого проблеска мои мозги окончательно выдохлись.

– У Элкинса золота нет, – проворчал шериф, похлопав меня по карманам. – Давайте за конем! Не сможете поймать – пристрелите.

– Бесполезно, – говорю. – В седельной сумке золота уже нет. Я его так запрятал, что вам вовек не отыскать.

– Надо осмотреть все деревья с дуплами! – крикнул Джексон и злобно добавил: – Мы ведь можем заставить его говорить.

– Заткнись! – рявкнул шериф. – Все, чего ты добьешься таким способом, – так это выведешь его из себя, и тогда нам всем несдобровать, а сейчас он хотя бы ведет себя смирно, совсем ручной. Но я уже замечаю в его глазах живые огоньки. Надо поторопиться и доставить Элкинса в тюрьму, пока у него не переменилось настроение и он не начал украшать ландшафт нашими разбитыми головами.

– Я человек конченый, – говорю я им, скорбным голосом. – Моя семья, родственники, друзья – все отвернулись от меня. Сажайте меня в тюрьму, если вам так хочется. От кого отказались родичи, тому и в раю темно.

Один из парней, под которым оказалась достаточно крепкая лошадь, любезно уступил ее мне, шерифова команда взяла в круг, и под прицелом их винчестеров и кольтов я выступил в Рваное Ухо.

Уже стемнело, когда ми въехали в поселок, однако все население высыпало на улицу полюбоваться на жертву бравых защитников закона. В толпе я не нашел ни одного сочувствующего взгляда. Оно и понятно: с тех пор как я перехватил у них школьную учительницу, моя популярность упала ниже нуля. Я поискал глазами Джошуа Брэкстона, но кто-то сказал, что старина опять отправился мыть золото, и я совсем приуныл.

Процессия остановилась у массивной бревенчатой хижины возле тюрьмы. Несколько человек заканчивали настилать на ней крышу.

– Вот, – с гордостью говорит мне шериф, – это твоя личная тюрьма. Нарочно для тебя старались. Как только прошлой ночью мне сказали, что ты ограбил дилижанс, так я сразу и направил дюжину парней на постройку новой тюрьмы. Погоди чуток – сейчас закончим.

Сам-то я не очень верил, что за сутки можно соорудить здание, способное удержать мен внутри, но я ведь и не думал о свободе. Интерес к жизни пропал. Голову неотступно сверлило воспоминание о том, как папаша и дядюшки отказались от меня, уехали прочь, бросив на растерзание шерифу.

Наконец тюрьма была готова. Шериф пригласил меня опробовать новинку, и я вошел и сел на грубо сколоченную кровать, и услышал, как снаружи запирают дверь.

Несколько человек держали горящие факелы, и в их свете, падавшем через узкое окошко, я мог убедиться, что это была добротная и прочная тюрьма. Она состояла из одного единственного помещения с дверью, обращенной к городу, и с окном в противоположной стене. Пол был настлан из дубовых плах, из таких же тяжелых дубовых бревен были сделаны крыша и стены, а в каждом углу, для усиления прочности, стояло по толстому столбу, залитому в основании бетоном! – новшество, доселе невиданное в горах Гумбольдта. Бетон еще не совсем схватился и местами проступал сквозь щели деревянной опалубки. Прутья на окне, толщиной с мужское запястье, прошивали перемычку насквозь, а концами прятались в верхнем и нижнем косяках. Дверь была сколочена из двойного ряда дубовых досок и обита железными полосами, а шарнирами служили толстые железные штыри, вставленные в массивные гнезда. Закрывалась дверь на огромный замок, а для большей надежности снаружи навешивались три бруса, вставленные в скобы в косяках.

Все, кто находился снаружи, старались протиснуться к окну, чтобы хоть одним глазком полюбоваться на несчастного узника, а я сидел на кровати, обхватив голову руками и ни на кого не обращая внимания. Я пытался обдумать свое положение, но перед глазами все плыло и сосредоточиться было невозможно. Потом шериф отогнал зевак от окна, поставил охрану и, придвинув лицо к прутьям решетки, произнес:

– Элкинс, если скажешь, куда спрятал золото, облегчишь свою участь.

– Скажу, – говорю, – но после того, как в аду похолодает и черти примутся кататься на коньках.

– Хорошо, упрямец ты этакий, – говорит он. – Если за свои подвиги ты не получишь двадцать лет каторги, считай, что я ничего не соображаю в законе.

– Уходи, – ответил я ему, – и оставь меня наедине с моим горем. Что для человека тюрьма, если от него отвернулись родичи?

Шериф убрал голову, и слышу – он кому-то говорит:

– Бесполезно. Эти дьяволы с Медвежьей речки – самые что ни на есть дикари. Менее цивилизованных людей во всем свете не сыщешь. Даже с одним невозможно сладить. Пошлю-ка я людей на то место, где он вылез из речки, пусть там поищут. Сдается мне, он засунул мешок в дупло где-нибудь неподалеку. Кстати, это походит и на медвежьи повадки: спрятал в дупле, а после окунулся в речку, чтобы сбить нас со следа. Поди доволен – думает, что всех провел и ему поверили, будто золото спрятано на том берегу. А оно, небось, лежит себе в дупле да нас дожидается. Ну да ладно, пойду, пожалуй. Самое время перекусить да поспать, а то всю прошлую ночь на ногах. Глаз с него не спускайте, а соберутся вокруг парни да начнут буянить – кликните меня.

– Можете не волноваться, – ответил странно знакомый голос, – возле тюрьмы нет никого лишнего.

– Сейчас-то конечно, – говорит шериф. – Они подались в город и расселись по салунам лакать всякую гадость. Но у Элкинса здесь много врагов, и один черт знает, какая заваруха может приключиться до утра.

За окном прозвучали удаляющиеся шаги, и все умолкло. Только где-то совсем рядом шептались двое, но до того тихо, что ничего нельзя было разобрать. Из города доносился шум, обрывки песен, чьи-то пьяные вопли, но, как ни странно, ружья и кольты молчали. Моя тюрьма стояла на окраине, окном на опушку леса, но и так было ясно – в городе вовсю празднуют победу!

Скоро за прутьями решетки показалась голова с черными лохмами, и в свете звезд я узнал Дикого Билла.

– Ну что, Элкинс, – сказала голова, оскалившись пригоршней зубов, – вот наконец и для тебя отыскалась подходящая тюряга!

– Что ты все рыщешь вокруг меня, как шакал? – пробормотал я, а он, похлопав ладонью по винчестеру, говорит:

– Я и трое моих друзей приставлены тебя сторожить. Но я тебе так скажу: мне больно видеть загнанного в угол человека, который, того и гляди, отхватит лет пятнадцать отсидки. Поэтому я предлагаю сделку: ты говоришь, куда спрятал золото, и отдаешь мне Капитана Кидда, а я помогу тебе ночью смыться отсюда. Вон там, в лесу, у меня припрятана быстроногая лошадка – понимаешь, о чем я? Ты возьмешь ее, уедешь из этой страны, и никакой шериф тебя не достанет. Все, что от тебя требуется, – это золото и Капитан Кидд. Ну что, по рукам?

– Ты не получишь Капитана Кидда, – ответил я, – даже если меня задумают повесить.

– Ну что ж, – он недобро усмехнулся, – сдается мне, что ты не так и далек от истины. Той ночью я наслушался немало разговоров о суде дедушки Линча. Здешние жители порядком возмущены твоей пальбой по Джиму Хэрригану.

– Да не стрелял я в него, чтоб ты сдох!

– У тебя будет чертовски много времени, чтобы доказать это, – сказал он, отвернулся и, зажав под мышкой дробовик, отправился в обход тюрьмы.

Не знаю, сколько я просидел так, сжав ладонями виски, погруженный в страдания. Шум, доносившийся из города, казался слишком далеким, едва слышным. И мне было абсолютно все равно, линчуют меня на рассвете или в сумерках. Я совсем пал духом. Не было сил даже повыть на луну и этим хоть как-то облегчить душу.

Потом вдруг кто-то тихо позвал: «Брекейридж!». Я поднял голову и увидел Глорию Макгроу. Она заглядывала в окно, и до чего же были хороши в лунном свете ее золотистые волосы!