Полное собрание стихотворений - Северянин Игорь Васильевич - Страница 119

“АЛЕКСАНДР IV”

Что думал “Александр Четвертый”,

Приехав в гатчинский дворец,

Обозревая пол, протертый

Людьми без мозга и сердец?

Аллеей векового сада

Бродя, он понял ли афронт,

Что шел к нему из Петрограда?

Ужель надеялся на фронт?

Как он, чей путь был сладко-колок,

Свой переоценил завет!

Какой же он плохой психолог

И жалкий государствовед!

Как символичен “милосердья

Сестры” костюм, который спас

Его: не то же ли в нетвердье

И сердобольностей запас?

Да, он поэт! да, он фанатик!

Идеалист style dй cadence![23]

Паяц трагичный на канате.

Но идеальность – не баланс…

1918 – V

КРАШЕНЫЕ

Сегодня “красные”, а завтра “белые”-

Ах, не материи! ах, не цветы!

Людишки гнусные и озверелые,

Мне надоевшие до тошноты.

Сегодня пошлые и завтра пошлые,

Сегодня жулики и завтра то ж,

Они, бывалые, пройдохи дошлые,

Вам спровоцируют любой мятеж.

Идеи вздорные, мечты напрасные,

Что в “их” теориях – путь к Божеству?

Сегодня “белые”, а завтра “красные”-

Они бесцветные по существу.

ВЛЮБЛЕННЫЕ В ПОЭТИКУ

Меня мутит от Асквита,

Либкнехта, Клемансо.

Стучит у дома засветло

Пролетки колесо.

“Эй, казачок!” Дав Витеньке

Пальто, она – в дверях,

Мы с нею вне политики,

Но целиком в стихах.

Нам дела нет до канцлера,

До ультиматных нот,

До Круппа и до панциря,

И ноль для нас – Синод.

Мы ищем в амфибрахиях

Запрятанный в них ямб.

В ликерах и ратафиях

Находим отблеск рамп.

Строй букв аллитерации

И ассо-диссонанс -

Волшба версификации -

Нас вовлекают в транс.

Размеры разностопные

Мешаем мы в один -

Узоры многотропные

На блесткой глади льдин.

И сближены хореями,

Слиянные в одно,

Мы над землей зареяли,

Как с крыльями зерно.

ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ

Его бесспорная заслуга

Есть окончание войны.

Его приветствовать, как друга

Людей, вы искренне должны.

Я – вне политики, и, право,

Мне все равно, кто б ни был он.

Да будет честь ему и слава,

Что мир им, первым, заключен!

Когда людская жизнь в загоне,

И вдруг – ее апологет,

Не все ль равно мне – как: в вагоне

Запломбированном иль нет?…

Не только из вагона – прямо

Пускай из бездны бы возник!

Твержу настойчиво-упрямо:

Он, в смысле мира, мой двойник.

1918 – V

ТЭФФИ

Где ты теперь, печальная душа

С веселою, насмешливой улыбкой?

Как в этой нови, горестной и зыбкой,

Ты можешь жить, и мысля, и дыша?

Твои глаза, в которых скорбь и смех,

Твои уста с язвительным рисунком

Так близки мне и серебристым стрункам

Моей души, закутанная в мех.

О, странная! О, грустная! в тебе

Влекущее есть что-то. Осиянна

Ты лирикой души благоуханной,

О лилия в вакхической алчбе!

1918 – XII

ПАМЯТИ Н. И. КУЛЬБИНА

Подвал, куда “богемцы” на ночь

Съезжались, пьяный был подвал.

В нем милый Николай Иваныч

Художественно ночевал.

А это значит – спич за спичем

И об искусстве пламный спор.

Насмешка над мещанством бычьим

И над кретинами топор.

Новатор в живописи, доктор.

И Дон-Жуан, и генерал.

А сколько шло к нему дорог-то!

Кто, только кто его не знал!

В его улыбке миловзорца

Торжествовала простота.

Глаза сияли, как озерца

В саду у Господа-Христа.

Среди завистливого, злого

Мирка, теплел он, как рубин.

Да, он в хорошем смысле слова

Был человеком – наш Кульбин!

1918 – V

СУДЬБА ТАСИ

Наш век – чудо-ребенка эра

И всяких чуд. Был вундеркинд

И дирижер Вилли Ферреро,

Кудрявый, точно гиацинт.

Девятилетний капельмейстер

Имел поклонниц, как большой,

И тайно грезил о невесте

Своею взрослою душой.

Однажды восьмилетке Тасе

Мать разрешила ехать с ней -

На симфоническом Парнасе

Смотреть на чудо из детей.

В очарованьи от оркестра,

Ведомого его рукой,

В антракте мальчику-маэстро

Малютка принесла левкой.

Хотя чело его увили

Цветы, – их нес к нему весь зал, -

Все ж в знак признательности Вилли

В лоб девочку поцеловал.

О, в этом поцелуе – жало,

А в жале – яд, а в яде – тлен…

Блаженно Тася задрожала,

Познало сердце нежный плен.

Уехал Вилли. Стало жутко.

Прошло три года. Вдалеке

Ее он помнил ли? Малютка

Скончалась в муке и тоске.

l918 – V

ЛОСОСЬЯ ИДИЛЛИЯ

Там, где растет на берегу осина

И вкривь, и вкось,

Вплыла из моря в речку лососина,

За ней – лосось.

И стала выкрапчатая лососька

Метать икру.

На душегубке слышен шепот: “Фроська,

Оставь игру.

Не шевелись. Ах, лучше б ты осталась

На берегу.

Зря к делу на ночное затесалась…

Дай острогу”.

И дедушка, дрожащею, но верной

Сухой рукой

Взмахнул, слегка прицелился примерно

И – острогой!

От восхищенья закричала Фроська:

“Поди, небось,

Ты пала, икрометная лососька!”

Но пал лосось.

КОНДИТЕРСКАЯ ДОЧЬ

Германский лейтенант с кондитерскою дочкой

Приходит на лужок устраивать пикник.

И саркастически пчела янтарной точкой

Над ним взвивается, как злой его двойник.

Они любуются постельною лужайкой,

Тем, что под травкою, и около, и под.

И – френч ли юнкерский затейливою байкой

Иль страсть заводская – его вгоняет в пот.

Так в полдень млеющий на млеющей поляне

Млеть собирается кондитерская дочь…

Как сочь июльская, полна она желаний:

В ее глазах, губах, во всей – сплошная сочь…

Вот страсть насыщена, и аккуратно вытер

Отроманировавший немец пыль и влажь…

А у кондитерской встречает их кондитер

С открытой гордостью – как связи их бандаж.

1918 – XI

В РОЛИ РИКШИ

Пятнадцать верст на саночках норвежских

Я вез тебя равниной снеговой,

На небе видя зубров беловежских,

Из облаков содеянных мечтой.

Пятнадцать верст от Тойлы и до Сомпе,

В дороге раза два передохнув,

Я вез тебя, и вспоминал о помпе,

С какой поил вином меня Гурзуф…

Пятнадцать верст, уподобляясь рикше,

Через поля и лес тебя я вез…

Но, к лошадиной роли не привыкши,

Прошу мне дать обед, а не овес…