Пещера Лейхтвейса. Том третий - Редер В. - Страница 124

— Я не оставлю своей сестры: я единственная белая женщина здесь во всей округе, кроме нее, а потому я не могу ее покинуть, я должна разделить с нею ее судьбу. Прошу тебя, мой дорогой муж, — дрожащими губами, тяжело дыша, обратилась она к Лейхтвейсу, который стоял как пораженный громом, еще не вполне понимая того, что происходит, — умоляю тебя, не удерживай меня, — я пойду с Елизаветой, потому что только этим я спасу ее от отчаяния и безумия. Верь мне, когда мы будем в стане индейцев, я сумею убедить Лютого Волка, что он поступает нехорошо, сумею уговорить его согласиться на выкуп. Если же Елизавета будет отдана в его полную власть и будет одна, то возможно самое худшее, а я знаю, что мы тогда более ее не увидим: она предпочтет смерть позору.

— Лора, дорогая моя Лора! — рыдая воскликнула Елизавета, склоняясь с коня. — Неужели ты говоришь правду, неужели ты в самом деле не оставишь меня одну — хочешь пойти со мною?

— Да, я пойду с тобою, — твердо ответила Лора и обратилась к индейскому вождю:

— Если Лютый Волк действительно любит эту женщину, то он не помешает ей взять с собою ее подругу и служанку. Ты знаешь сам, краснокожие жены будут ненавидеть ту, которую ты сделал своей избранницей, ненавидеть тем более, что она белолица; кто же будет тогда с нею, чтобы защитить ее, когда Лютый Волк уйдет из стана?

Индеец задумался. Глубокая складка появилась у него на лбу; видно было, что в нем происходила внутренняя борьба, что он не знал, внять ли ему Лориной просьбе или нет.

Но в эту минуту вдруг показалась новая и странная фигура. Это был индеец в длинном белом плаще, украшенном красными звездами и схваченном в талии широким поясом из змеиной кожи. На голове красовалось чучело совы, и что-то зловещее было в этом головном уборе. Весь наряд был унизан всякого рода остатками животных. С пояса свисала шкура лисы; на груди перекрещивались мощные лапы пантеры, а на голые раскрашенные руки надеты были кольца из нанизанных на нитку головок певчих птиц. Все лицо было разрисовано до полной неузнаваемости, из-под красных, синих, зеленых полос и разводов только коварно светились два темных, жгучих глаза.

Увидев странного пришельца, который, впрочем, не имел оружия и только опирался на обитую железом палку, Лютый Волк наклонился к нему и спросил:

— Что скажешь, мой брат, великий знахарь, по поводу предложения этой белолицей? Услышать ли ее просьбу, взять ли ее с собой или нет? Ведь возможно, что моей белой жене понадобится служанка.

Знахарь стоял, наклонив голову, и из-под нависших бровей смотрел на Лору жгучим, хищным взглядом. Казалось, этим взглядом он хотел ее поработить, сделать ее послушной себе; он точно пожирал ее глазами.

— Пусть Лютый Волк подумает о том, что белая жена одна в его вигваме, без подруги, едва ли будет долго жить. Бледнолицые нелегко забывают свою родину и свою любовь. Сердце, которое страдает, не способно к веселью, а ведь великий вождь желает, чтобы жена была бы ему усладой, чтобы радовала ему и взор, и душу. Мой совет, великий вождь, возьми подругу своей жены — она вреда тебе не причинит, на этот счет ты можешь быть покоен.

— Благодарю тебя за твой совет, знахарь, — ответил вождь апачей, — ты говоришь вещим языком мудрости, твой глаз видит и то, что скрыто от взора простого воина. Итак, — обратился он к Лоре, — если ты хочешь, ступай с нами. Подведите ей коня, — приказал он своим воинам. — Ты умеешь ездить верхом?

— Умею.

— Не сердись, дорогой, — еще раз шепнула Лора мужу, — я не могу иначе, мое сердце приказывает мне не оставлять несчастную Елизавету одну, не покидать ее в эту минуту отчаяния и горя. К тому же в стане индейцев я могу быть вам полезной, не заставляйте себя ждать: нетерпение Лютого Волка, вероятно, не долго удастся сдерживать.

— Завтра ночью, — ответил Лейхтвейс на немецком языке, на котором и происходил весь этот разговор, — завтра ночью мы нападем на стан индейцев, и — хотя бы нам пришлось биться с целой тысячей врагов — мы освободим и тебя, и Елизавету.

— Так прощай же, дорогой мой Генрих, до свидания.

— До свидания, ненаглядная моя. Я горжусь тобою: ты — героиня. Ты благороднейшая женщина в мире.

С этими словами разбойник обнял свою жену и сам усадил ее на пылкого рысака, которого ей подвели индейцы.

— Итак, завтра ночью, — повторил Лейхтвейс. — Быть может, мне удастся еще ранее переслать тебе какую-либо весть.

Но в эту минуту Лора быстро и незаметно толкнула своего мужа.

— Потише, милый, — сказала она, — нас подслушивают.

— Подслушивают? — недоверчиво переспросил Лейхтвейс. — Дорогая моя, никто из индейцев ведь не может нас понять.

— Да смотри же, как знахарь насторожил уши. Что, если он знает немецкий язык?

— Не может быть, дитя мое: наш немецкий язык не дается индейцам, он не доступен ни их уху, ни их языку. Будь спокойна, этот знахарь не понял ни одного нашего слова.

— Но меня пугают его глаза, — шепнула Лора, — мне кажется, что я их где-то видела уже раньше; но нет, нет, ведь это невозможно: до своего приезда в Америку я никогда в жизни не видела ни одного индейца.

В эту минуту Лютый Волк дал знак собираться в путь. Знахарь тоже сел на лошадь и подогнал ее к лошади Лоры. Вождь, очевидно, поручил ему ее охрану. Елизавета зарыдала.

— Зигрист, дорогой мой муж! — воскликнула она. — Дай мне проститься с тобой! Зигрист, проснись. Твою жену уводят!

Но Лютый Волк стегнул коня так, что тот высоко поднялся на дыбы, и рванул его в сторону. Через минуту вождь индейцев со своей добычей уже мчался по направлению к горам.

— Прощайте, прощайте, до свидания! — закричала Лора, поскакав за ними.

Весь отряд индейцев двинулся в путь, земля задрожала под копытами коней; мимо дымящихся развалин погибшей Лориной горы краснокожие мчались к лесистым долинам Сьерра-Невады. Вот они завернули в ущелье; еще раз мелькнул белый платок, которым Лора махала Лейхтвейсу, за поворотом скрылась лошадь последнего из апачей. В этот самый момент Зигрист открыл глаза.

— Боже, — проговорил он, приподнимаясь и беспокойно оглядываясь кругом. — Я видел ужасный сон. Слава Богу, что я очнулся. Где же Елизавета? Где моя жена?

— Мой бедный друг, — проговорил Лейхтвейс, потрясенный до глубины души, — то не был сон, то была страшная, тяжелая правда: у тебя похитили жену, но моя жена добровольно отправилась вместе с нею, мужайся. Елизавета в руках кровожадных индейцев, но она не одна.

Зигрист дико вскрикнул.

— Елизавета! — вскакивая на ноги, заревел он нечеловеческим голосом. — Коварный индеец, изверг, кровопийца, отдай мне мою жену! Товарищи, — жалобно продолжал он, — зачем вы дали мне очнуться? Зачем, покамест я лежал в беспамятстве, вы не лишили меня жизни, которая все равно уже не имеет для меня цены? Ведь я не знал, что происходит; я умер бы, не узнав этой ужасной вести.

— Зигрист, не падай духом. Мы освободим Елизавету. Доверься мне, мой друг. Ты знаешь, Генрих Антон Лейхтвейс не дает напрасных обещаний. Пусть нам пришлось бы спуститься в мрак, в дебри ада, чтобы вырвать у него наших жен — мы не остановимся ни перед чем. Мы освободим их из когтей краснокожих негодяев.

— Но когда же — когда? — едва выговорил Зигрист.

— Завтра же ночью, мой друг. А до этого надо вооружиться терпением и заняться необходимыми приготовлениями.

— Завтра ночью? — простонал Зигрист и в отчаянии схватил себя за голову. — А до тех пор жена моя останется во власти Лютого Волка? О Боже! Этот изверг отнимет у меня радость и счастье, а вместе с этим отнимет у меня и жизнь.

— Лора защитит Елизавету, — ответил Лейхтвейс, — я твердо надеюсь, что до завтрашней ночи не произойдет ничего, что сделало бы тебя несчастным, Зигрист. А завтра ночью мы нагрянем на стан апачей и докажем им, что германец не позволяет безнаказанно похищать у себя жену. Возможно, что эта смелая попытка будет стоить нам жизни, но — клянусь Богом и честью — это будет благородная смерть. За мной же, Зигрист, за мной, Бруно, Рорбек, Бенсберг, Резике — нет, не плачь, Барберини, не вини себя в том, что произошло — ты не знал коварства дикаря, — соберитесь все вокруг меня, друзья, и произнесите за мною клич, чтобы он разнесся от дымящихся развалин Лораберга вплоть до самых гор Невады: Долой клятвопреступников — апачей! Свободу Лоре и Елизавете!