Ярмарка невест - Герн Кэндис - Страница 55

Перед тем как пройти к лестнице, ведущей в его башню, Джеймс захотел просмотреть почту. Он ждал письмо от Вулфа относительно увеличенного парового цилиндра, а также новый номер «Эдинбургского обозрения». Он бы взял все это с собой наверх и спокойно почитал, лежа в горячей ванне.

В библиотеке он подошел к письменному столу, на котором миссис Трегелли всегда оставляла для него дневную почту. Посреди стола лежал толстый кожаный кошелек. Что за черт? Джеймс поднял кошелек. Он был тяжелый. Джеймс отодвинул кожаный ремешок, закрывающий кошелек, и увидел внутри много золотых монет. Намного больше ста фунтов, может быть, фунтов двести. От волнения Джеймса охватила дрожь. Рядом с кошельком лежала сложенная и запечатанная записка. Джеймс взял ее осторожно, как будто она могла обжечь ему пальцы. Он был в ужасе от того, что ему предстояло прочесть. Горло у него сразу пересохло, так что он едва мог сглотнуть, дыхание стало неровным. Джеймс долго смотрел на пергамент, прежде чем собрался с духом и сломал печать.

Еще один сложенный листок выпал оттуда и лег на стол. Джеймс не обратил на него внимания: его глаза бегали по короткой записке, нацарапанной тонкими каракулями.

Я забираю свою жену домой. Вы найдете кошелек с фунтами, возмещающими Ваши затраты в ноябре прошлого года, и некоторую дополнительную сумму за Ваши хлопоты. Прилагаю оригинал купчей. Давайте считать эту сделку потерявшей юридическую силу. Сожалею о доставленном беспокойстве.

С уважением, Гилберт Расселл.

Джеймс чувствовал себя так, будто огромный кулак ударил его в живот и выбил из него весь воздух. Он не мог вздохнуть. Не мог двинуться с места. Мог только смотреть на слова, написанные на странице, читать их снова и снова, как будто, если прочесть еще раз, смысл их изменится.

«Я забираю свою жену домой». Джеймс рассматривал, как написано каждое слово, как чернильные линии расширяются в одном месте и утончаются до размера волоса в другом.

Он смотрел и смотрел до тех пор, пока огромный ком отчаяния не начал подниматься у него в животе и пробираться выше, сначала к груди, потом к горлу.

– Нет... – Это прозвучало чуть громче, чем сиплый шепот, почти как стон. – Нет. Нет. Нет.

Она уехала. Верити уехала.

Пальцы Джеймса медленно сжали хрустящий пергамент. Он огляделся и почувствовал себя потерянным, сбитым с толку. Так он чувствовал себя только после провалов в памяти.

Верити уехала. Эта мысль сверлила его мозг. Уехала. Расселл забрал ее домой.

Но ведь ее дом здесь. Она здесь дома так же, как и Джеймс. Как она могла уехать? Как он будет дальше жить без нее?

Джеймс крепко закрыл глаза, борясь с болью. Страдание и отчаяние грозили захлестнуть его. Эти несколько чернильных строк проделали огромную брешь в его душе, оставили его высохшим, пустым и мертвым внутри.

Он не имел права любить ее, не должен был позволять себе влюбиться в нее. Но он полюбил ее, а она уехала.

Джеймсу захотелось умереть.

– Нет!

Он смял пергамент в маленький шарик и швырнул на пол. Схватил мешочек с деньгами и изо всех сил запустил его в противоположную стену. Кошелек задел китайскую вазу, и та с оглушительным грохотом упала под дождем золотых соверенов.

– Милорд!

На шум пришла миссис Трегелли. О Господи, он сейчас не был готов никого видеть.

– Милорд...

Джеймс глубоко вздохнул и сосредоточился на гневе, бушующем у него в груди. Гнев был ему понятен. Джеймс знал, как с ним обращаться. Он знал, как его использовать. Он знал, как в гневе находить убежище. Джеймс проверил его, приманил и смаковал до тех пор, пока гнев не превратился в чистую, подлинную, всепоглощающую ярость.

Джеймс обернулся и оказался лицом к лицу со своей доброй экономкой. Неукротимая ярость в его глазах заставила ее на шаг отступить.

– Что, черт побери, здесь произошло, пока меня не было дома?

Его рык отражался от толстых стен и сотрясал воздух своим грохотом.

Миссис Трегелли слегка вздрогнула, но не отвела глаз.

– Она уехала, милорд.

Эти слова полоснули его как бритва.

– Я знаю, что она уехала, черт побери! – вскричал Джеймс. – Как это произошло?

– Она уехала с тем молодым человеком, мистером Расселлом. Она сказала, что он... ее муж. Она была очень расстроена, милорд.

– Боже правый! Он увез ее силой? Он...

– Нет, милорд. Она спокойно пошла с ним, взяла все свои вещи. На это было жутко смотреть. Гонетта и повариха рыдали так, что сердце разрывалось, а маленький Дейви повис у нее на шее и умолял остаться. Бедному Томасу пришлось оттаскивать от нее мальчика. При этом миссис Верити плакала так же безутешно, как и Дейви.

Голос миссис Трегелли задрожал, и она замолчала, чтобы вытереть рукой глаза.

– Она всех нас обняла, – продолжала миссис Трегелли, – как будто мы ее семья. Она хотела подождать, пока вы вернетесь, но мистер Расселл ждать не стал. Он сказал, что им надо выезжать немедленно. Миссис Озборн оставила для вас записку. На вашем столе. Вы видели?

– Нет.

Джеймс повернулся и наклонился над столом. Он подобрал листок, который выпал из письма Расселла, но это была всего-навсего копия купчей. Такая же хранилась у Джеймса под замком в течение всех этих месяцев.

– Я не вижу ее, – сказал он и перевернул все бумаги у себя на столе. – Где она? Где?

– Вот, милорд. – Миссис Трегелли показала на запечатанную записку, прислоненную к чернильнице серебряного письменного прибора старого лорда Харкнесса.

Джеймс схватил записку, при этом перевернул сосуд с промокательным песком, разбрасывая его по столу. «Лорду Харкнессу», – было написано на сложенном листе изящным, легким почерком. Даже не «Джеймсу», только титул. Он подавил в себе досаду, сломал печать и жадно прочитал.

Джеймс!

Мне очень жаль, что пришлось уехать не простившись. Мой муж вернулся за мной, и, поскольку закон на его стороне, я вынуждена покинуть Пендурган. Пожалуйста, прими мою благодарность за твою доброту и дружбу и за возможность узнать добрых людей Пендургана и Сент-Перрана, которую ты мне дал. Я буду по вам скучать. Я очень сожалею, что не смогу присутствовать на празднике Иванова дня. Уверена, что он пройдет успешно. Люди с нетерпением ждут его. Знай, что воспоминание о тебе навсегда останется для меня самым дорогим, что было в моей жизни.

Твой друг Верити Озборн Расселл.

Джеймс повернулся спиной к миссис Трегелли и снова прочитал письмо, смакуя каждое слово, отыскивая под болью надежду. Он нашел ее проблеск в последней строчке. «Самое дорогое, что было в моей жизни».

«О, конечно, – думал Джеймс, – и ты для меня тоже».

Джеймс долго стоял, выискивая точный смысл каждого слова. Верити было жаль уезжать. Она была благодарна за его доброту и его дружбу. Она хотела попрощаться. Она будет о нем скучать. Нет, она будет скучать о них всех, но в это чувство включен, конечно, и он. Она будет о нем скучать. Ей было жаль. Она благодарна. Верити к нему привязалась.

Конечно, именно это читалось между строк. Она привязалась. Может быть, она даже любит его. Нет, тут уж он слишком далеко зашел. Но она привязалась к нему. Она беспокоилась о нем. Об этом он знал.

Но что толку понимать, что она испытывала к нему теплые чувства, если она уехала? Какой смысл объяснять боль, разрывающую его сердце?

За такое короткое время Верити перевернула всю его жизнь, жизнь всех в Пендургане и Сент-Перране. Она так много изменила в его мрачном доме. Он уже никогда не станет прежним.

Самым большим изменением был сам Джеймс. Верити начала возвращать его к жизни. Пока это были только крохотные зерна в глубине его несчастной черной души, но они изо всех сил стремились прорасти и выпустить свои побеги навстречу солнцу. Это стремление появилось только благодаря Верити, потому что она верила в него, вселила в него надежду, тогда как он не осмеливался даже мечтать.