Тридцать один Ученик - Смеклоф Роман - Страница 89

89

и хлопнул её так, что задрожала арена. Мы сдвинулись с прохода, чтобы не мешать болельщикам.

— Правила одни для всех! — мстительно заметил Евлампий.

— Что ты несешь? — разозлился я. — Какие правила? Как нам разобраться с Оливье?

Повернувшись к голему, я встретился глазами с Мровкубом.

— Как говорил хранитель тайн с Ночных островов: «Все мы что-то скрываем», — озабоченно заметил он.

— Расскажи, — закряхтел Евлампий. — Оливье и его обещал грохнуть!

— Убить? — переспросил архивариус и борода у не встала торчком. — Меня жизни лишить потруднее, чем голема. Если гомункул погибнет, я всё равно не пострадаю.

— А я умру! — крикнул я и испуганно оглянулся.

— Он угрожал вам, юноша! — взволнованно воскликнул архивариус.

— Отнял тело Люсьена обрядом чёрной магии, — затараторил голем. — Одно Слово и оборотню конец!

— Юноша не виноват, что когда-то натворили поглотители и хранители!

Я покачал головой, как что брякнет, ещё похуже Евлампия.

— На разглагольствование нет времени, — перебил голем. — Оливье скоро вернётся.

— Обратитесь к страже, — предложил архивариус.

— И что? — приуныл я.

— Ничего, — вместо Мровкуба ответил голем. — Слово быстрее стражников!

— Застали меня врасплох, — пожаловался архивариус. — Как говорил ловец блох с Изумрудного острова: «Надо пятьдесят раз подумать, а потом руками хлопать».

— Поздно будет, — простонал я.

— Так что же делать?

— Убить его первыми, — ответил Евлампий.

— Чем же вы лучше? — рассердился архивариус. — Он ещё ничего не совершил.

— Когда сделает, — закричал я. — Будет уже поздно!

— Что сделает? — спросил подошедший Оливье. — Я тебя предупреждал, заморыш?

— Мы обсуждали гонки! — заступился голем. — Что будет, если «бокалом» не успеет со щитом!

— Представляете, недотёпа, — подыграл архивариус. — Его в кривоногую улитку превратят. Кому нужен беззаЩитный «бокалом»?

Хранитель вкуса зло зыркнул на нас и потопал к лестнице.

— За мной! — бросил он через плечо.

Беззаботный весельчак в момент стал ворчливым гоблином. Таким и помрёшь, решил я, пришло твоё время.

Внутри арены висел гигантский мыльный пузырь с полупрозрачной, переливающейся всеми цветами радуги, горкой. На краю скатов нетерпеливо вздрагивали жёлтые кареты с чёрными крыльями, а напротив совершенно синие. Вокруг сновали маги в мантиях под цвет заклинатиков.

К пузырю липли трибуны, мостами и лестницами соединяясь с каменным шаром арены.

— Понапридумывали орковских правил, — пыхтел Оливье. — Мозгов, как у грудных троллей, а всё сочиняют, перед Императором выслуживаются! Такой план оборотню под хвост.

— У оборотней нет хвостов, — не удержался Евлампий.

— Заткнись, булыжник. Без тебя тошно, — рявкнул хранитель вкуса.

Мы уже взобрались на два пролёта.

— Что с тобой теперь делать? — пыхтел Оливье.

Я не ответил, едва сдерживая ярость.

— Пощадить! — подсказал голем.

Хранитель вкуса невольно потянулся рукой к поясу, но, вспомнив про отобранный кошель, ещё сильнее надулся:

— Желчи на тебя нет!

— Не переживайте, как говорил Стародольский король воров: «Надейтесь, и вам всё вернётся», — встрял архивариус.

Бросив на него уничтожающий взгляд, Оливье вскарабкался дальше по лестнице.

— Сговорились, пираты Семисветские, — прошипел он. — Грабьте меня, раздевайте до нитки…

Пролёты вылетали из-под ног. Дыхание сбивалось. Силы кончались, и ворчание хранителя прекратилось само собой. Перила закручивались бесконечной спиралью, а лестница тянулась в другие миры. Я дышал два вдоха один выдох и смотрел под ноги, пока не упёрся взглядом в сапоги.

— Ложа! — остановил нас стражник арены, перегородив забранный тяжёлой портьерой проход.

Оливье грубо ткнул значок виктатлона в лицо.

— Выкуси! — зло прохрипел он, задыхаясь.

Стражник невозмутимо отступил.

Оливье толкнул его плечом, запутался в портьере и кляня на чём свет стоит коменданта арены протолкнулся на новые ступени. Здесь лестница была ещё круче и уже предыдущей. Когда мы долезли до нашего балкона, тяжело дышал даже я, а хранитель вкуса едва шевелился. Он еле дошёл до сидений, и рухнул в кресло. Мы, с облегчением, сели рядом.

— Вот это обзор! Мы в королевской ложе? — обрадовался архивариус.

Он то не устал, он же гомункул. А я хрипел, как испорченный огневой пень, и восторга не разделял. Отвалившись на сиденье, я отдувался, как директор академии после фигурного катания.

— И «лагерь» и «побоище», как на ладони! — восхищался Мровкуб.

Я искоса посмотрел на хранителя вкуса. Он откинулся, запрокинув голову. По раскрасневшемуся лицу стекали ручьи пота. Оливье шипел сквозь зубы, проклиная главу тайной канцелярии и виктатлон.

— Отомстил, Сычара, — бормотал он.

Отдышавшись, я наклонился и заглянул через парапет. Балкон нависал над трибунами и выступал далеко над лестницей. Что если столкнуть его вниз? Метров пятнадцать будет. Разобьется, даже пикнуть не успеет.

— Дождись начала гонок, — разгадав мои мысли, подсказал голем.

Я кивнул. Потерплю немного. Чего спешить, куда он денется. Опустившись на сиденье, я покосился на хранителя вкуса. Оливье больше не задыхался, а, подперев руками подбородок, смотрел перед собой.

— Правила, — задумчиво протянул он. — Выгодны только тому, кто их придумывает.

— Зря… — встрял Евлампий.

— А хотелось втихаря, — грустно закивал Оливье.

Архивариус тоже задумался, перестав ахать, да охать надо всем подряд.

Арену заполняли болельщики. Синие рассаживались на трибуны справа, а жёлто-чёрные слева, продолжая махать трубами, обручами, флагами и вопить кричалки.

Я снова перегнулся через парапет. Облизал губы. Высоко. Точно разобьется, а Слово выкрикнуть успеет? Рисковать или нет. Я вздохнул.

Оливье склонился ко мне.

— Тяжело решиться, правда? — прошептал он.

— На что? — похолодел я.

— Убить, — пояснил хранитель вкуса. — Думаешь, как меня прикончить? Зря. Дерзости не хватит, шавка, а я восемь букв выпалю, и ты мертвяк. Ясно? — Его шепот стал зловещим. — Сиди и не дергайся. Ты всё равно умрешь! Разозлишь меня, сдохнешь сейчас. Понял?

— Нет, — выкрикнул я, отпрянув.

— Осмелела собачонка? — шикнул Оливье. — На хозяина гавкаешь? «В», — медленно потянул он. — «О», — и через паузу затараторил. — «Л», «Ч», «О» …

Оставалось три буквы — «НОК». У меня похолодела спина. Внутренности сжались, а кости размякли. Я растёкся по креслу, не в силах даже ресницами махнуть.