Тридцать один Ученик - Смеклоф Роман - Страница 72

72

фей.

— Особенное душегубжество.

Тебя! — он указал холёной рукой на дядю. — Будут кормить до заворота кишок! Тебя! — палец вытянулся в мою сторону. — Голодный ожидает шок!

Ошейник словно ремешок,

Затянет аж до потрошок!

Архивариус распахнул глаза и вытаращив их, крутил головой.

— Тебя особенное ждёт

Во тьму исходную вернёт!

— Почему такая несправедливость? — возмутился я.

— Объективность не равна

Правосудию сполна!

Беспристрастности она –

И совсем уж противна́! — Душегуб склонил голову и улыбнулся.

Крылья за его спиной затрепетали.

— Семь уплыли с этим фей,

Их не видно по сей день!

Это что тебе трофей,

На чужбине гробить фей?

Оливье не удостоил его ответом.

— Тут и вовсе мерзкий путь,

Страшно прошлое вернуть!

Он указал полированным ногтем, на всё ещё ошарашенно озирающегося архивариуса.

— Такое… трямо-ривно,

свету источника противно!

— Как говорил главный королевский егерь: «Не пойму где я, кажется заблудился». Полагаю, это ошибка… — начал архивариус.

— А я? Что я?

— Правосудие для тех,

Кого не покрывает мех!

— Немедленно прекратите эту отвратительную дискриминацию! — закричал голем.

Приятно, когда за тебя заступаются. Особенно, если рот свело от праведного негодования. Остальные достойны кары, а я виноват исключительно в том, что оборотень. Я снова задёргал ногами, правда, с прежним успехом.

— Последнее желание? — выкрикнул Оливье.

— Отставить завывания! — оборвал Душегуб.

Поднявшись над корнями, он расправил крылья. Непрозрачные, серые с красными прожилками. И в три широких взмаха подлетел к нам.

— Здесь умирают желания!

Через тела страдания! — ядовито добавил фей.

И под тонкий свист его крылья почернели, а в нас полетели хлопья сажи. Запахло подгоревшим мясом. Желудок сжался. Ещё немного, и меня стошнит. Даже представлять неохота как это. Меня еще не рвало кверху ногами. Я напряг мышцы и сжался, готовясь к худшему. Но в животе неожиданно забурчало. Так бывает, когда я долго не ем. Поджелудочную тянет и подсасывает. Голова туда-сюда кружится. Этого ещё не хватало! Душегуб выкачал из меня всю энергию. За диким голодом последует превращение. Плечи и руки уже распирало, и я зашипел от боли. Обычно перевоплощение занимает часы, а тут ещё пару минут, и всё — оборотень!

От заклятий у фея удлинились крылья и за ними протянулась пепельная дымка. Рваные клоки серой мглы разрослись на половину одуванчикового поля, заслонив перевёрнутое дерево и небо. Крылья вздрагивали, как в агонии кидая россыпи сажи.

Разобравшись со мной, Душегуб набросился на архивариуса. Тот висел вниз головой и бледное лицо побагровело. Он хватал ртом воздух, жадно сглатывая. В горле скрежетали скребущие друг по другу когти. И хоть меня крючило из-за превращения — всё равно передернуло. Так в междумирье подбирались неведомые твари. Их до умопомрачения боялся Оливье, а меня и вовсе парализовало.

Дядя покосился на Мровкуба и завопил:

— Только не это!

Лицо архивариуса полиловело. Рот так широко распахнулся, что должна была сломаться челюсть и лопнуть щёки.

— Я не ворочусь! — пророкотал Мровкуб изменившимся голосом с чужими интонациями.

Я бы пискнул с испугу, но плечи, руки и грудь так разнесло, что не хватало дыхания. Изменения подбирались к ногам. Скоро дойдёт до шеи. О том, что будет дальше, даже думать не хочется. Я всхлипнул, но архивариуса корёжило так, что не обращать внимания было невозможно.

— Истинная магия! — восторгался голем.

Изо рта Мровкуба высунулся прозрачный шар и надулся больше него самого, загородив тощее тело от фея.

Душегуб взмахнул крыльями и взлетел повыше. На потемневшем лице застыло удивление, быстро сменившееся гневом.

— Смеешь бороться с судьбой?

Призываешь на зримый бой? — закричал он с такой силой, что пришлось закрыть уши руками.

Шея надулась, и чёрная цепь впилась в кожу. Я схватился за ошейник, но только придавил пальцы. Цепь душила, вминая кадык.

— Пускай лицезрят!

В искореженном голосе архивариуса слышались победные нотки.

Внутри прозрачного шара засверкали молнии.

— Что творится? — прошипел я, силясь оттянуть ошейник.

— Пузырь, — восхитился Евлампий, — показывает сотворение заклятий.

— Знаю, — прохрипел я.

Может, я далёк от магии, тем паче от всяких там тонкостей, но что такое пузырь знаю. В академии наставники вешали такие шары на студиозусов, чтобы приглядывать, как те колдуют и указывать на ошибки. А ещё пузырём наказывали! Он болтался над провинившимся, и вся академия потешалась над его невежественной волшбой.

— Обличает мысли во время колдовства студиозусов, а для мага опузырение в бою — унизительно.

— Знаю… — начал я.

С лихвой глотнул унижений в академии.

— Так же постыдно, — не обращая внимания, продолжил Евлампий, — как голые рыцари. Сражаться-то они могут… Только как врагу в глаза смотреть?

Голозадые рыцари хохма ещё та. Волосатые ноги, торчащие из-под панциря, могли бы развеселить, если бы не давивший на горло ошейник. Хотя подсмотреть, что у другого в голове очень интересно. А уж у колдуна! Только волшебники друг друга пузырями не заклинают. Чего они там не видели? Подумал о молнии, получи.

Я долго ждал яркой вспышки, даже забыл про цепь, но бушующая в пузыре гроза, так на поляне и не проявилась.

— Молни пшик, — обиделся я.

— Что? — переспросил голем. — Молния? Её не будет — не воспринимай буквально. Есть огромная книга по толкованию знаков. Не в меру остроумные колдуны называют её пузырялогией. Молния — это огромная, готовая к атаке сила, которая…

Взвыло так, что я оглох. Сжавшись и косясь прищуренными глазами на пузырь, я мечтал исчезнуть. Рванул не он. Зато из пузыря разметало молнии и теперь на их месте бушевали бурые клубы огня. А вот фей пропал. А с ним давящее чувство голода. Дыхание наладилось и превращение отступило. Даже сила, держащая ноги, растаяла. Волшебная пыль облетела и я, вовремя подставив руки, свалился в траву.

Отряхнувшись, я поднялся. В голове ещё звенело.

— Что бахнуло? — будто бы тихо спросил я.