Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 146

С минуту она подозрительно смотрела на него, потом, вырвав накидку у него из рук, завернулась в ткань по самый подбородок.

Он провел ее в сад, залитый в этот час мутным утренним светом. Хаэмуас знал, что именно откроется сейчас ее взору, но он не стал щадить ее чувств. Миновав колонны, он чуть отступил в сторону, чтобы ничто не загораживало ей обзор.

С секунду она явно не понимала, что перед ней. Хаэмуас ждал, а она внимательно всматривалась в высокую груду сухих дров, уложенных на траве, сверху на которых покоились три обезображенных трупа. Вдруг у Шеритры перехватило дыхание, и она, словно лунатик, двинулась к костру. Хаэмуас следовал за дочерью. Она дважды обошла вокруг костра, лишь на мгновение задержавшись перед Мерху, чтобы всмотреться в его пустое, покрывшееся желтизной лицо. Потом она предстала перед отцом.

– Итак, ты совершил этот шаг, – сказала она.

– Совершил, – ответил Хаэмуас. – Гори оказался прав во всем. Я приказываю тебе остаться здесь и смотреть, как их тела будут преданы огню.

Выражение ее лица не изменилось. Оно оставалось по-прежнему холодно-безразличным.

– Ну, Гори теперь все равно не спасти, – возразила она. – Если бы ты поверил ему и помог освободиться от смертельного заклятия, он сейчас был бы жив.

– Если бы я ему поверил, если бы я не осквернил гробницу, если бы не выкрал то, что мне не принадлежит, если бы не начал преследовать эту таинственную Табубу… – Он подал знак Амеку. – Начинай, – сказал он.

Хаэмуасу было приятно ощущать кожей крепнущий жар пламени. Он был охвачен ненавистью к самому себе, он роптал на богов, и у него не оставалось сил на спокойные размышления. Языки пламени лизали тела, и они корчились, извивались, издавая тихий свист, а Шеритра по-прежнему стояла молча и неподвижно. Она вздрогнула и судорожно вздохнула один-единственный раз – когда жар пламени добрался до их сухожилий и тела принялись корчиться, подниматься в огне, подтягивать колени к груди, словно бы в мрачной пародии на жизнь. Хаэмуас и Шеритра не сходили с места все время, пока горел огонь, пока он не погас сам собой и не осталось ничего, кроме раскаленного пепла, среди которого можно было различить кое-какие останки обуглившихся костей. Потом Шеритра подошла к отцу.

– Никогда не забывай, что ты сам – единственная причина того, что случилось, – сказала она, и в глазах ее он не прочел ни жалости, ни обвинения. – С этой минуты ты должен уважать мое уединение, или же я вынуждена буду оставить этот дом. Выбор за тобой, царевич.

Она не стала ждать его возражений. Она молча удалилась, полная глубокого, можно сказать, царственного достоинства, читавшегося во всем – в ее осанке, в гордо поднятой голове, в том, как плавно развевались ее белые одежды. Хаэмуас смотрел ей вслед. Слуги, позабыв обо всех делах, собрались в дальнем конце сада, откуда с опаской наблюдали за происходящим, но пока Хаэмуас не был готов говорить с ними. Еще не пришло время.

Он повернулся лицом к дому, залитому ярким солнечным светом, и ему казалось, что он явственно слышит, как мощно плещутся волны Нила, как радостно несет он свои воды вниз, в Дельту. Хаэмуас думал о том, что Свиток следует бросить в огонь, но в глубине души он понимал, что это не имеет смысла. Свиток вновь появится у него в ларце, невесомый и такой безобидный на вид. И, проходя под тенью колонн, он с мрачной и горькой гордостью подумал, что стал теперь единственным владельцем Свитка Тота. «Сбылась мечта моей юности. С самого рождения надо мной тяготело проклятие, а я даже не подозревал об этом. Мой сын мертв, жена отвернулась от меня, а дочь удалилась в добровольное изгнание. Чем будут заполнены долгие годы, ожидающие меня впереди? Чем и кем сумею я занять зияющие провалы огромного приемного зала, пустых коридоров, озаренных светом факелов, белую гробницу собственной постели? Чем будут заняты мои мысли, когда я стану просыпаться среди ночи в полном одиночестве и буду лежать без сна среди мрачной, недоброй тишины?» Сделав знак Касе, он ступил в свои покои.

ЭПИЛОГ

Он с трудом повернул голову, стараясь дотянуться до воды. Вся комната погрузилась во тьму, и лишь ночник отбрасывал по сторонам легкие мерцающие блики. Слышалось чье-то тяжелое, хриплое, неровное дыхание – звук омерзительный и страшный. И лишь спустя некоторое время он понял, что этот звук вырывается из его груди. «Ну конечно, – умиротворенно подумал он, – наконец-то пришла смерть. Легкие мои сгнили – слишком много вдохнули они на своем веку древних испарений. Слишком много старинных гробниц открыто, слишком много поднято крышек саркофагов. Но вот уже двадцать лет, как я оставил мертвецов в покое. С тех пор как… После той, последней, гробницы в Саккаре. – Он почувствовал, как грудь сдавило, и некоторое время тщетно старался восстановить дыхание. Он лежал, раскрыв рот, крепко вцепившись руками себе в горло. Но вот напряжение спало, и до его слуха донеслось собственное, теперь более спокойное и ровное дыхание. – Где они все? – думал он с раздражением. – Каса, Нубнофрет – все они должны находиться при мне, привести жрецов, смачивать водой губы, подавать лекарства. Но комната, погруженная во тьму, совершенно пуста. Я один. Нубнофрет ко мне безразлична, но Каса… Ему по долгу службы не полагается быть безразличным».

– Каса! – прохрипел он. – Дай воды!

Ответа не последовало. Лишь дрогнули мрачные тени, медленно, неспешно, словно всколыхнулось речное дно, освещенное холодным сиянием луны. «Луна, – думалось ему. – Луна, луна. Луна подвластна Тоту, а я – нет. Уже многие годы я нахожусь в безраздельной власти Сета, и где он теперь, когда я стою у края бездны?» Некоторое время он лежал, не в силах ни о чем думать и лишь прислушиваясь к собственному дыханию, звук которого эхом отдавался от изукрашенного звездами потолка, окутанного ночной тьмой. Но вскоре до его слуха донеслись другие звуки, и он забыл о своих легких. Он лежал, вглядываясь во тьму, нахмурившись. Там, во мраке, движутся тени, звериные тени, они смутные и мохнатые, у них гибкие и послушные спины.

Внезапно луч света выхватил из тьмы чей-то глаз, круглый и глуповатый. Он понял, что в его комнате сидят павианы, они что-то нечленораздельно бормочут. Теперь он ясно их видел – видел, как они сидят, почесываясь с идиотским видом, так свойственным всем павианам, как теребят себя между ног. Ублажая себя этими ласками, они тупо смотрят прямо ему в лицо. Он рассердился. Что делают павианы в его покоях? Почему Каса все еще их не прогнал? Потом он заметил, что у каждого из них на шее висит золотая цепь. Золото тускло мерцает в неверном свете, и все цепи сходятся в одной точке.

Внезапно Хаэмуаса объял страх. Дыхание сбилось, он начал задыхаться, широко раскрыл рот, силясь набрать побольше воздуха.

– Они мои, Хаэмуас, – раздался голос из темноты. – Они помогают солнцу взойти. Они – вестники рассвета. Но для тебя рассвет никогда не настанет. Сегодня вечером ты умрешь.

И внезапно он задышал свободно. Он глотал и глотал ртом воздух, благословенный, животворный воздух. Потом он сел на постели.

– Кто ты? – резко спросил он. – Покажись.

Однако в глубине души он вовсе не хотел воочию увидеть владельца этого резкого, похожего на шипение голоса. Он в ужасе смотрел, как тьма дрогнула, заклубилась и обрела формы человеческой фигуры. Фигура сделала шаг из темноты и стала приближаться к его постели. С криком ужаса Хаэмуас отпрянул, ибо у этого человека был длинный птичий клюв и маленькие глазки ибиса.

– Пришла пора все вспомнить, Хаэмуас, – произнес бог, склоняясь к его лицу. – Ты, конечно же, ничего не забыл, хотя и пытался. Мы с Сетом много раз говорили о тебе. Ты довольно долго служил ему верой и правдой. Теперь пришел мой черед требовать от тебя верности.