Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 143

– Слушай меня внимательно, – обратился он к Касе. – Мне потребуется немного соды. Можешь взять на кухне, но убедись, что она свежая. Потом принеси мне большую чашу нильской воды, два куска полотна, ни разу не соприкасавшиеся с человеческим телом, кувшин с маслом и мои белые сандалии. У меня есть ладан, повязка на лицо и мирра. Выполняя мои поручения, постарайся не привлекать к себе излишнего внимания и сделай все как можно скорее. Повторить тебе, что нужно принести?

– Не надо, царевич. – Каса покачал головой.

– Прекрасно. И еще принеси бритву. Мне необходимо сбрить волосы на всем теле.

Каса неслышно вышел, и дверь тихонько скрипнула. Хаэмуас посмотрел на Свиток Тота. Теперь он понимал, что Гори не стал тайно раскапывать гробницу, он не крал этот свиток. Папирус сам вернулся к нему, и отныне это древнее сокровище – его долг и его судьба, его тяжкая ноша, и ничто не в силах отвратить от него неминуемые последствия. Возможно, Ненефер-ка-Птах заполучил этот свиток в свою собственность таким же путем. Возможно, так он и переходит от одного мага к другому, волоча за собой длинный шлейф страшных проклятий, передающихся от владельца к владельцу. Хаэмуас заставил себя взять папирус в руки, развернуть, вглядеться в черную, мрачную тайну. Потом, отложив свиток в сторону, он принялся за папирусы, исписанные твердым, ровным почерком Антефа. Ему хотелось во всех подробностях знать ту историю, что в конце концов привела Гори к гибели. Его мысли помимо воли обратились к Гори, но он отчаянным усилием заставил себя сосредоточиться на том, что ему предстояло совсем скоро совершить, потому что мысли неминуемо влекли за собой чувства, а чувства – безудержный вихрь безумия, сметающий все на своем пути.

Он закончил чтение и уже укладывал свитки в ларец, когда появился Каса. Его сопровождал молодой слуга. Юноша с трудом втащил в кабинет огромную чашу с водой, поставил ее на стол и с поклоном вышел. Каса разложил здесь же все остальное и молча стоял, ожидая дальнейших распоряжений. Внешне он казался вполне спокойным, однако Хаэмуас уловил его внутреннее волнение. «Хвала богам, Нубнофрет безупречно вышколила слуг. Каса выдержит все до конца».

– В первую очередь ты должен меня побрить, – сказал он. – Все тело, полностью – понимаешь, Каса? – от макушки до пяток. На моем теле не должно оставаться ни единого волоска. Сейчас для меня важно быть безупречно чистым.

И он улегся на твердый, вымощенный плитками пол, а слуга резкими короткими движениями принялся брить ему голову, переходя затем ниже, со всем тщанием уничтожая на его теле каждый волосок. Хаэмуас заставил себя настроиться на нужный лад, сосредоточиться и подготовить свой дух, свое сознание к тому, что предстояло свершить. Каса трудился над ним, а Хаэмуас тем временем повторял про себя очистительные молитвы. Слуга закончил свою работу, и царевич поднялся.

– Теперь омой меня нильской водой, – приказал он. – Возьми для этого один кусок полотна. Сначала омой мое тело, затем переходи к рукам, груди и ступням. После чего я раскрою рот. Ты должен будешь промыть его изнутри. Предупреждаю тебя еще раз: ты не должен произносить ни слова.

Каса исполнил все в точности, его руки ловко и проворно, вместе с тем тщательно и аккуратно делали свое дело. Дом все еще был объят ночной тьмой, не чувствовалось никаких признаков рассвета, хотя утро было уже не за горами. Хаэмуасу казалось, что прошел целый век с тех пор, как он говорил с Антефом, как бросился со всех ног к причалу, как увидел, увидел там… Он почувствовал, что Каса обтирает ему ноги, и не задумываясь принялся читать положенные заклинания.

– Ноги мои омыты на каменной скале, что высится на берегу божественного озера. – Потом он раскрыл рот и закрыл глаза, а Каса обтер ему язык, зубы и нёбо. – Теперь с моих уст сорвутся лишь чистые слова, – произнес он, когда Каса закончил работу. – А теперь, Каса, зажги ладанную курильницу и дай ее мне. – Слуга исполнил все в точности, и вскоре комната наполнилась ароматным серым дымком.

Почуяв этот знакомый запах, Хаэмуас немного успокоился: ладан вселял в него уверенность. «Я – жрец, – размышлял он, – и не важно, какие проступки я совершил, все равно мне под силу, пройдя обряд очищения, встать наравне с богами».

– Теперь возьми масло и вылей мне на голову, – приказал он.

Густая, тягучая, сладковатая жидкость потекла ему за уши, потом, найдя ложбинку на груди, устремилась по телу вниз. Нужные слова полились свободнее, и Хаэмуас чувствовал, что может теперь сосредоточиться на том, что происходит с ним в эту минуту, вместо того чтобы с волнением думать о предстоящем, о том, чему суждено сейчас свершиться.

– Открой склянку с мазью, – сказал он, и, когда Каса исполнил его приказание, Хаэмуас покрыл мазью свой лоб, грудь и живот, а также руки и ступни. – Теперь соду, – бросил он, и, когда перед ним появилась кухонная чашка, Хаэмуас взял двумя пальцами щепоть и насыпал себе за уши и на язык. – Теперь, Каса, оберни меня полотном. – И он вздохнул, когда слуга оборачивал его тело в огромный квадратный кусок полотна. Очищение завершено. Теперь он в безопасности. – Сандалии, – сказал он, и Каса, склонившись к его ногам, надел на царевича сандалии. – Теперь открой склянку с зеленой краской – она стоит на столе, возьми кисть и нанеси мне на язык символ Маат.

Дрожащей рукой Каса водил кистью по языку хозяина. «Теперь я вступаю в царство двух Маат, двух истин – космической и человеческой, – повторял про себя Хаэмуас. – Равновесие достигнуто».

Пора приступать. Повернувшись на восток, Хаэмуас начал обряд отождествления с богами.

– Я – Величайший, – произносил он нараспев. – Я – семя, рожденное богом. Я – великий чародей, сын великого чародея. У меня много имен и много воплощений, и каждому богу присуща моя ипостась… – так он продолжал свои таинственные, плавно-напевные заклинания, понимая, что сумел привлечь к себе внимание богов. Они теперь внимательно, с любопытством взирают на него, но стоит ему ошибиться в одном лишь слове, в одной интонации, как они презрительно отвернут от него свои взоры и его власти над ними придет конец.

Хаэмуас давно решил, что не станет обращаться к Тоту. Тот оставил его своей милостью. Бог не дал ему ни малейшей возможности искупить совершенный грех. Нет, к исполнению своей воли он намеревался склонить Сета. Сета, что никогда не вызывал его искреннего интереса, оставаясь в его сознании лишь напоминанием о диких, необузданных днях египетской древности с их кровавыми жертвами, которых отдавали на растерзание жрецам Сета, дабы человеческая кровь напитала землю и наделила ее плодородием. Его полудикарская отчужденность, его независимость и непредсказуемость всегда вызывали у Хаэмуаса содрогание. Он вполне понимал, что, обращаясь теперь к Сету, он тем самым на веки вечные отдает себя самого в его власть, до конца дней своих принимает на себя долг верности божеству, к которому всегда относился с легким презрением, видя в нем воплощение разрушительного начала, хаоса, и ему придется впредь приносить Сету жертвы и служить ему верой и правдой. Но из всех богов один лишь Сет без колебаний согласится исполнить требование Хаэмуаса – полное физическое и духовное уничтожение его заклятых врагов.

Тем временем божественное отождествление завершилось. Он стоял как равный среди богов. Можно продолжать. Вдохнув побольше воздуха, он громко начал:

– К тебе я взываю, Сет неистовый, Сет властелин бурь! Услышь меня, ибо мне ведомо твое тайное имя!

Он замолчал, почувствовав, что в комнате внезапно сделалось очень тихо. Пламя лампы ровным столбиком поднималось строго вверх, и обычные дуновения воздуха, что вызывают его легкие колебания, вдруг стихли. По лицу Хаэмуаса катились капли пота, пот холодными струями стекал по спине. Бог обратил к нему свой слух, и Хаэмуас приступил к оградительному заклинанию, которым не смел пренебречь ни один чародей, собираясь склонить божество к исполнению своей воли.

– С тобой говорю не я, – произносил Хаэмуас, – не мои уста извергают эти слова, но волшебная сила, что явилась сюда, дабы наказать троих злодеев.