Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 139

Хаэмуас отправился в покои Шеритры, резонно предполагая, что Гори может скрываться у сестры, однако ее служанка заверила царевича, что сама царевна почивает, а юный царевич не появлялся в ее покоях. Никакой помощи не оказал и Антеф. Весь вид его изобличал искреннюю встревоженность и обеспокоенность, когда стало известно, что его друг исчез, а когда через некоторое время Хаэмуас собрался лично допросить юношу, его самого след простыл.

Потом ему сообщили, что пропал ялик. Он велел привести к себе стражника, дежурившего ночью у причала, и тот признался, что, чрезмерно увлекшись вином накануне вечером, заснул на посту. Царевич без труда мог прокрасться мимо него. Хаэмуас отпустил стражника. «У меня не хватит сил, чтобы обыскать весь город, – устало размышлял Хаэмуас. – Возможно, Гори поехал на север, к Нубнофрет. – От этой мысли царевич почувствовал некоторое облегчение. Он надеялся, что, во всяком случае пока, Гори находится в безопасном укрытии где-нибудь в тихом местечке в Дельте. – До тех пор, пока у Табубы не родится ребенок, – сурово размышлял Хаэмуас. – А потом мне придется действовать. Не будь Шеритра такой неуклюжей, проблема уже сейчас была бы решена, но теперь это не имеет значения. Двор отца – шумное, людное место, там постоянно плетутся интриги и строятся козни. Отравления там даже и не заметят. А пока я без всяких помех могу наслаждаться жизнью и обществом своей возлюбленной. Оба смутьяна покинули этот дом. Шеритра выйдет за Хармина, он переедет сюда и поселится в бывших покоях Гори. Возможно, и Сисенет со временем захочет перебраться в этот дом, и я не буду больше видеть рядом с собой враждебных и недобрых глаз, горящих суровыми обвинениями».

Спустя некоторое время к нему пришел Иб, чтобы сообщить о пропаже плота, а совсем недавно слуги видели его дочь, когда она поднималась с причала на берег. Хаэмуас, охваченный раздражением, послал за ней. Иб скоро вернулся и сказал, что царевна отказывается покидать личные покои. Слуга почтительно дожидался дальнейших указаний, а Хаэмуас, громко выругавшись, бросился вон из кабинета, где пытался заниматься делами, и зашагал к покоям Шеритры. Стражник и глашатай едва за ним поспевали. В ответ на настойчивый стук Бакмут наконец приоткрыла дверь.

– Дай мне пройти, – резко бросил ей Хаэмуас. – Мне необходимо поговорить с дочерью.

Бакмут поклонилась, но не двинулась с места.

– Прошу меня простить, царевич, но царевна не желает никого видеть, – упрямо проговорила она.

Хаэмуас не стал тратить время на препирательства. Схватив служанку за руку, он оттолкнул ее прочь и встал посреди приемной комнаты.

– Шеритра! – крикнул он. – Выходи сейчас же. Мне надо задать тебе один вопрос.

Долгое время стояла полная тишина, и Хаэмуас собирался уже взломать дверь в спальню, когда наконец из глубины покоев послышался какой-то шорох. Шеритра открыла задвижку, но сама не вышла к отцу. Он услышал лишь ее голос, доносившийся словно из какой-то невидимой дали.

– Спрашивай, отец, и я отвечу тебе, – сказала она, – но это будет наш последний разговор. Ни с кем в этом доме, и прежде всего с тобой, я не желаю больше иметь дела.

– Ты ведешь себя дерзко, – яростно воскликнул Хаэмуас, но она не дала ему договорить:

– Задавай свой вопрос и не утомляй меня долгими разговорами, или я вообще передумаю тебе отвечать.

В ее голосе прозвучало страшное мертвенное спокойствие, и Хаэмуас прикусил язык, с которого уже были готовы сорваться жесткие обвинения. Такой бесстрастный, такой равнодушный голос, словно его обладательницу ничто в этом мире больше не интересует. Ярость Хаэмуаса улетучилась.

– Отлично, – начал он чуть приглушенным голосом, – это ты брала плот минувшей ночью?

– Да, я, – без колебаний ответила Шеритра.

Он ждал продолжения, но воцарилось полное молчание, нарушить которое пришлось ему самому.

– Ты вернула плот назад?

– Да, вернула.

И опять наступило молчание. Хаэмуас чувствовал, что его яростное раздражение вскипает в душе с новой силой.

– Так где же он? – рявкнул он.

Она вздохнула. До его слуха долетел тихий шелест ее дыхания, и ему показалось, что в полумраке комнаты перед его глазами мелькнул край ее одежды.

– Ялик взял Гори, он поехал к Сисенету, чтобы поговорить с ним о твоей жене, – ледяным тоном произнесла Шеритра. – А мы с Антефом отправились следом за ним на плоту. Мы привезли Гори домой. Я сошла на берег, но они вдвоем отправились дальше на север. Ты никогда больше его не увидишь.

– Он никак не желает оставить ее в покое! – взорвался Хаэмуас. – Он готов пойти на крайность, на убийство, но ни за что не откажется от своих мстительных планов! Что ж, и поделом ему! Надеюсь, в Дельте он и найдет свою смерть!

– Он не доберется до Дельты живым, – донесся до его слуха холодный, бесстрастный, лишенный человеческих чувств голос. – Завтра к вечеру он будет уже мертв – так сказал Сисенет. Это Сисенет своей рукой вонзил в восковую куклу иголки, но смертный приговор своему сыну вынес ты, отец. Подумай об этом завтра вечером, когда станешь смотреться в зеркало.

– Ну а сама ты что? – спросил Хаэмуас, обеспокоенный скорее ее тоном, от которого по телу прошла неприятная холодная дрожь, нежели смыслом сказанного. – Ты-то в какие игры играешь? Сегодня Хармин приедет сюда, чтобы навестить мать. Ты и его не допустишь к себе в комнату?

– Я приняла решение отказаться от брака с Хармином, – ответила Шеритра, и при этих словах ее голос дрогнул. – И вообще, отец, я решила всю жизнь провести в одиночестве. А теперь уходи.

Дверь наглухо закрылась, а он еще несколько минут стоял в комнате, изрыгая проклятия и ругательства, быстро, впрочем, сменившиеся просьбами и мольбами, но с той стороны двери не доносилось в ответ ни звука. Ему стало казаться, что он стоит перед входом в гробницу, охраняемым древней печатью. В конце концов, снедаемый страхом и волнением, он ушел.

Днем Хармин и в самом деле приехал навестить матушку, и они втроем – Хаэмуас, его жена и ее сын – сидели в саду, а слуги тем временем отирали им руки влажной тканью и подносили господам плоды и пиво. Хармин проявлял к матери особое внимание, гладил ее по щеке, поправлял подушки в кресле, не спускал с нее нежных глаз и всегда отвечал теплой улыбкой на какую-нибудь ее шутку. «Как же он не похож на Гори, – с тоской думал Хаэмуас. – Вот великолепный образчик настоящий любви и уважения, когда сын знает свое место, подчиняется родительнице, руководствуясь лишь любовью и почтением к ней. И что за дьявол вселился в Шеритру, почему она решила отказать такому милому молодому человеку?»

И, словно в ответ на его размышления, Хармин поднялся и поклонился царевичу.

– С твоего позволения, царевич, я хотел бы теперь провести некоторое время с царевной Шеритрой, – сказал он.

Хаэмуас в замешательстве посмотрел на него.

– Дорогой мой Хармин, – начал он. – Боюсь, Шеритра нынче не расположена видеть кого бы то ни было. Она шлет тебе свои извинения и, конечно же, заверения в любви.

Мать с сыном обменялись быстрым многозначительным взглядом. Хармин заметно погрустнел.

– Я убит горем, – сказал он, – все же передай ей от меня пламенный привет. В таком случае я, пожалуй, поеду домой и лягу спать. – Он наклонился к матери, чтобы ее поцеловать, затем еще раз поклонился Хаэмуасу и ушел. Под одеждой четко просматривались его сильные стройные ноги, грива черных волос спадала на плечи.

– Такой приятный молодой человек, – сказал Хаэмуас, втайне надеясь, что Шеритра вскоре одумается. – Ты по праву можешь им гордиться. – Отмахнувшись от слуги, предлагавшего ему закуски, Хаэмуас поближе придвинулся к Табубе. – Я еще не рассказывал тебе о Гори, – произнес он полушепотом. – Он отправился в Дельту, несомненно затем, чтобы выплакать свою печальную историю на материнской груди. Мне стыдно за свою семью, Табуба. Но зато пока ты в полной безопасности.

Она улыбнулась в ответ на его слова, ее четко очерченный рот медленно изогнулся, сложившись в задумчивую усмешку.