Мертвые души - Гоголь Николай Васильевич - Страница 332

“Вот тебе!” подумал Леницын. “Это что-то престранное”, и он отодвинулся со стулом назад.

“Я никак в том не сомневаюсь, что вы на это дело совершенно будете согласны”, сказал Чичиков: “потому что это дело совершенно в том роде, как мы сейчас говорили. Совершенно оно будет между солидными людьми втайне и соблазна никому”.

Леницын очутился в затруднительном положении. Он никак не мог предвидеть такого быстрого применения [Далее начато: к делу] оказанной мысли к делу. Он недоумевал, как определить этот поступок. [Он недоумевал, к какого рода действиям причислить это действие. ] Вредоносного в нем не могло быть ни для кого. Помещики всё равно заложили бы также эти души наравне с живыми, стало быть казне нет убытку. Разница только та, что они придут теперь в одни руки, а тогда были бы в равных. Не тем не менее он затруднился, к какому роду действий причислить подобное действие, что оно правое или неправое или же смешанное. Он был правовед и делец.

В это время точно как будто затем, чтобы помочь горю, вошла в комнату молодая курносинькая хозяйка, супруга Леницына, и бледная, и худинькая, и низенькая, и одетая по Петербургскому. За нею был вынесен мамкой на руках ребенок первенец, плод нежной любви недавно бракосочетавшихся супругов тоже довольно жиденькой. Приветливым подходом с подскочкой и ловким наклоненьем головы на бок Чичиков совершенно обворожил Петербургскую даму, а вслед за нею и ребенка. Сначала тот было разревелся, но словами: агу, агу, душенька, и пощелкиваньем пальцев и сердоликовой печаткой от часов он переманил его на руки к себе. Стал он приподымать его к верху и тем возбудил в ребенке приятную усмешку, которая очень обрадовала обоих родителей.

Но надобно же этакой случай. От удовольствия ли или от чего-нибудь другого ребенок вдруг повел себя нехорошо. Жена Леницына закричала: “Боже мой! он вам испортил весь фрак”.

Чичиков посмотрел: рукав новешенького фрака был весь испорчен. “Пострел бы тебя побрал, чертенок проклятой!” пробормотал он в сердцах про себя.

Хозяин, и хозяйка, и мамка все побежали за одеколоном; со всех сторон принялись его вытирать.

“Ничего, ничего, совершенно ничего”, говорил Чичиков. “Может ли что-нибудь невинный ребенок?”, а про себя думал: “Да ведь как метко обделал канальчонок проклятый”.

“Золотой возраст!” сказал он после того, как уже его совершенно вытерли и приятное выражение возвратилось на его лице.

“А ведь точно”, сказал хозяин, обратившись к Чичикову тоже с приятной улыбкой: “что может быть завидней ребяческого возраста: никаких забот, никаких мыслей о будущем…”

“Состоянье, на которое можно сей же час поменяться”, сказал Чичиков.

“За глаза”, сказал Леницын.

Но кажется оба соврали. Предложи им такой обмен, они бы тут же на попятный двор. Да и что и за радость сидеть у мамки на руках да портить фраки.

Молодая хозяйка и первенец с мамкой удалились, потому что на ребенке требовалось тоже многое поправить. Наградив Чичикова, он и себя не позабыл.

Это по-видимому незначительное обстоятельство совсем преклонило хозяина. Как отказать такому гостю, который оказал столько невинных ласк малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком.

б. Вот например <1 нрзб.>я тоже имею одно дело: [Далее было: желаю вас избавить от платежа подати за умерших крестьян] На вид оно как бы не того, а в существе между тем ничего… [Между строк намечено карандашом: Дело на вид и неск<олько>как бы того] Ревижские души именно которые давно у вас умерли и вместе с тем они вам в тягость, а я эту тягость с вас сниму <?>;. и чтобы не подать какого соблазна другим [На полях у этого текста начаты наброски: а. “Но соблазну действительно не будет”, сказал Чичиков. “Но побудительные причины; б. Но соблазну не будет, потому что в тишине] совершить посредствен купчей крепости как бы эти души были живые.

“Как это однако же”, сказал Леницын. “Но побудительные причины?” [Предварительные карандашные наброски исправлений к этому тексту: а. Это да однако нескол<ько>престранное; б. Как это странно. Однако же. Однако же. Однако же… сказал <Леницын>да и запутался. Если бы по кр<айней>мере мне были известны побудитель<ные причины>]

“Доброта сердца, [желаю вступить в откупы]”, сказал Чичиков. “Я бы мог, вступая в залоги, представить живых, [Далее начато: заплатить] давши помещикам на душу. Но я не хочу входить. Ну случится лопну [Далее начато: буд<ут>тогда они] <?>Ничего не потеряю. Души будут конфискованы не живые, но как бы мертвые, не конфискуют <3 нрзб.?>”. И с видом благородства и чувством достоинства он см<отрел>пря<мо>в гл<аза>. “Словом, это действительно [Далее начато: можно] именно то, [Над строкой начато: Я бы сказал много, но между благород<ными>. Вы сами сознае<те>] о котором мы говорили, что между людьми степенными могущее быть допущено, но только так чтобы не было соблазна”.

Леницын почувствовал, что он как-то странным образом попал так сказать в собственные сети. Остановись <?>он больше недоумевал, к какому роду действий причислить подобное действие, что оно правое или неправое или смешанное. Он был правовед и делец и долго сидел он молча, не зная, как решить, какое это было действие. Но судьба и обстоятельства нарочно благоприятствовали Чичикову. Точно затем, чтобы решить дело, вошла в комнату молодая хозяйка, супруга Леницына, курносенькая, и бледная, и низенькая, и одетая по Петербургскому, большая охотница далее карандашных исправлений нет, идет тот же текст, что и в варианте

а. Затем:

“Ничего, ничего, совершенно ничего”, говорил Чичиков, “можно ли что-нибудь в это золотое время <2 нрзб.>, а про себя думал: “Да ведь как метко обделал канальчонок проклятый”. Это по-видимому незначительное обстоятельство преклонило хозяина. Как отказать такому гостю, который оказал столько невинных ласк малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком. Решил дело скрыть, чтобы не падать дурного примера, ибо больше всего соблазн вредоносен