Приемная мать - Раннамаа Сильвия - Страница 44

Учительница же, конечно, восприняла мое выступ­ление со своей точки зрения:

— Так, ты когда-нибудь училась декламации?

— Нет, — в замешательстве ответила я.

— Прочти, пожалуйста, еще что-нибудь. Что-нибудь лирическое. Какое стихотворение Лийва ты любишь больше всего? Можешь прочесть и по книге.

— Я не знаю. Очень многие нравятся.

— Ну, а все-таки...

Я начала читать «Осенний цветок». Я его знала на память, хотя его нам не задавали. Но оно мне очень-очень нравится. Я не обращала внимания на то, что и на левом крыле все глаза были обращены ко мне и уши ловили каждое мое слово. Читала, подбодряемая взгля­дом учительницы, читала только для нее и для себя:

...Солнце старое и усталое

на цветок глядит, словно мачеха.

Дочь приемную, нелюбимую,

выдавали так без приданого.

В сером рубище, чуть прикрытую...

А под рубищем тело чистое!

Как страшно и трогательно прекрасно это стихотво­рение, несмотря на свои старомодные, а иногда и уста­ревшие слова. Или именно благодаря им. Почему это в старинных песнях и цветы живут большой жизнью, а у нас в классе некоторые молодые люди, словно мерт­вые камни.

— Я вижу, что ты понимаешь стихи. Отлично. Са­дись!

Не столько эта оценка, сколько похвала, прозвучав­шая в голосе учительницы, по-настоящему обрадовала меня. За время, что она преподает у нас, мы убедились, что «отлично» она ставит совсем не из любезности.

Может быть, именно поэтому я восприняла это как вознаграждение за мой недавний позор. Кроме того, произошло нечто совсем странное — или мне это про­сто показалось? Во всяком случае, сразу после меня спросили Энту, и он прочел «Грустна твоя родина»... Он читал просто и человечно. Словно и правда понимал что-то. Если бы я хоть на минуту могла забыть, что это Энту, то, возможно, сочла бы его чтение искренним.

Слишком много произошло в этот несчастный день.

Я видела, как сразу после звонка Лики подбежала к парте Энту и Ааду и как там собралось чуть ли не пол­класса. Догадалась, что это из-за моей тетрадки, но я-то знала, что никакие объяснения теперь не нужны, во всяком случае, мне.

Мне было ясно одно — в дальнейшем надо за сто верст обходить Энту. Он слишком основательно и бесцеремонно вторгся в самое мое сокровенное. Он сде­лал это, как жестокий захватчик. Почему-то я все время знала и чувствовала, что именно он главный виновник. Никогда не смогу ему этого простить. Никогда!

Как назойлива была на переменке Марелле, пристав­шая ко мне с расспросами! Уж такая я и есть — мне очень трудно не отвечать, когда меня спрашивают. А особенно, если это делается по такому следственно-судебному методу. Мне стало куда легче, когда, нако­нец, к нам присоединилась Лики. Она перевела раз­говор совсем на другие темы. Лики — одна из немно­гих, кто всегда умеет вовремя сказать, а если надо, то и промолчать. Мы прошли по коридору целый круг, как вдруг Энту пробрался между гуляющими и оста­новился перед нами. Он протянул мне мою злосчаст­ную тетрадь. Не говоря ни слова, я схватила ее и тут же хотела вырвать листы и разорвать их. Я хотела вырвать все листы сразу, но мне это не удавалось. Лики удержала мою руку.

Энту все еще стоял перед нами. «Я возвращаю это тебе». Я даже не смотрела в его сторону. Заметила только, как Лики спокойно и медленно смерила его взглядом с ног до головы, словно собиралась шить ему новый костюм.

Энту стоял и, казалось, хотел что-то сказать, но я взглянула на него, и он только пожал плечами и ис­чез.

— Что это с Энту? — спросила Марелле.

С Энту?! На такие вопросы способна только Марелле. Раз уж она моя одноклассница и к тому же сидит со мной на одной парте, то ничего не оставалось, как по­святить ее в это дело. Лики взяла это на себя и сделала это насколько возможно кратко. Марелле принялась развивать эту тему вопреки всякой логике.

— Я не верю, что Энту это сделал.

— Конечно, не своими руками, но именно он подго­ворил кого-то сделать это.

— Все-таки я не верю.

О, Марелле, Марелле, сновидец. Когда ты, наконец, научишься замечать в людях то, что они собой пред­ставляют? Прежде всего Энту...

Вечером к нам пришли наши девочки из других групп. Разумеется, разговор зашел опять на ту же тему. Кто взял? Как взял? Зачем взял?

В сущности, для выяснения того, кто был связующим звеном между ночным столиком и Энту, не потребова­лось особенно длительного расследования. Сначала Ме­лита пыталась отмалчиваться. Наконец ей надоели наши атаки и, вызывающе подняв голову, она созна­лась:

— Ну, взяла, да. Что ж такого? Так вам и надо. Что вы можете мне сделать?

— А почему ты отдала ее именно Энрико?

— Захотела.

— Почему именно ему?

— А если именно он меня об этом попросил?

— Как ему пришло в голову попросить Кадрину тет­радь у тебя?

После долгих разговоров выяснилось, что Энрико спросил Мелиту, чем я занимаюсь по воскресеньям, раз меня нигде не видно и на танцы я не хожу. Мелита и сказала, что я все время что-то пишу. Тут Энту стал настаивать, чтобы Мелита принесла мой дневник и по­казала ему.

— Откуда я знала, что это вовсе не дневник, — сер­дито пожимала плечами Мелита. — Такую дрянь я и правда не взяла бы. Из-за такой чепухи такой шум! Не изображайте из себя неизвестно что. Кого это интере­сует? Держите при себе, если хотите.

Подняв голову и покачивая бедрами, она удалилась в спальню. Единственным ее достоинством до сих пор мы считали то, что она у нас только спит. Когда она дома, то ложится спать даже раньше малышей. Ее не интересует, что мы делаем и о чем говорим. Даже если разговор идет о ней.

— Ужасная девчонка! — сказала на этот раз даже наша любвеобильная Марелле.

— Ну, пусть не воображает, что она и у нас сможет продолжать свои старые фокусы.

По лицу Весты было ясно видно, что в данном случае она была полностью за телесное наказание. Должна честно признаться, что если бы это было поставлено на голосование, то и я подняла бы руку, хотя всякое, даже малейшее физическое наказание просто ненавижу.

— Да-а, — задумчиво сказала Лики. — Что-то надо с этой девчонкой предпринять.

— А что я сказала? — добавила Анне. — Единствен­ное наказание, которое на нее хоть сколько-нибудь по­действует — это выгнать из волейбольной команды. В будущем месяце снова будет соревнование со второй средней школой. И хотя она могла бы принести нам пару очков, все же известно, что как только она откры­вает рот, то всегда выдает «пряники». Потом во всех городских школах разговоров не оберешься.

Предложение Анне было принято. Полезно ли оно — покажет будущее. Мое положение от этого уже не из­менится и улучшить его невозможно.

Вдруг Марелле повернулась ко мне:

— Послушай, Кадри, а что у тебя в этой тетрадке написано?

— Ой, да! Ты не хочешь ее нам почитать? — под­хватила Анне. — Почитай, пожалуйста! Так интересно, что ты там написала.

Предложения такого рода сыпались со всех сторон. Читать это вслух? А что если и они поднимут меня на смех? Но и отказаться было невозможно. Во-первых, это не имело большого смысла, потому что тетрадь все равно прочитана, а во-вторых, я была обязана девоч­кам за их участие, должна дать им какое-то объяс­нение.

Я начала читать. Сначала волновалась, а потом успо­коилась. И как-то удивительно. Читала, а сама словно бы слушала это со стороны:

На далеком острове, на краю земли

Мы спаены тесной дружбой,

Стоим у самой воды, средь

камней и морской пены.

Над нами призывные крики морских птиц,

перед нами капризное, изменчивое море.

А остров похож на мечту

и цветом он, как надежда...

Редко приходят сюда корабли —