Девять унций смерти - Раткевич Сергей - Страница 58

А вместе с безыскусными словами и хриплым надтреснутым голосом звучала скрипка, которая рассказывала о том же самом, о тех же печалях и горестях нежным и страстным голосом.

И если устами Якша говорило девичье горе, то скрипка под его пальцами выдыхала ее чистую и нежную душу, и ни один подгорный бриллиант не мог быть краше!

Якш до того вошел в образ, что слезы потекли по щекам, а где-то в глубине его сути старый сердитый гном грозно рявкнул:

«Как это меня, такую хорошенькую, нежную и всю из себя прекрасную, всякие там мерзавцы бросают? Вот ужо попадутся они мне между молотом и наковальней!»

Когда Якш замолк, привычных хлопков одобрения не последовало. Несокрушимым горным массивом в зале стояла оглушительная тишина. Тишина такая, что хотелось просто закрыть глаза и здесь же, на месте, умереть. Молчали все. И рядовые барды, пришедшие послушать будущего коллегу, и почтенные члены совета гильдии бардов, от чьего слова, собственно, и зависело, станет ли ученик мастером или ему еще поучиться следует?

Молчание. До звона в ушах.

Молчание. До дрожи в коленях.

Молчание.

Зачем я здесь? На что надеюсь? Да разве я гожусь для этого? С самого начала все не так. Задумано не то, сделано не так… С самого начала. И ничего уже не поправить. Ничего не вышло. Ничего…

Молчание.

И тут старшина гильдии бардов потрясенно выдохнул и хриплым голосом, так не похожим на его отлично поставленный баритон, вымолвил:

— Высший балл!

Впрочем, аплодисменты все равно не последовали. Барды не решились осквернить тишину, за которой, словно за тонкой шелковой занавесью, продолжала петь свою печальную песню «брошенная красавица», и ее душа пела вместе с ней.

Аплодисменты случились уже после того, как Якш раскланялся и соскочил с возвышения. Они обрушились как внезапный ливень и совершенно ошеломили его.

Он даже не вздрогнул, когда на колени перед ним упал некий юноша и с краской смущения на щеках объявил:

— Твой неверный возлюбленный умоляет о прощении!

«Как велика, оказывается, сила искусства! — мельком подумал Якш. — А ведь этот человек — мой коллега. Как бы ему намекнуть эдак потактичнее, что он заблуждается, бедолага. Я ведь уже вышел из образа юной прелестницы, а этот несчастный так ничего и не заметил. Или это ученик? Не владеть искусством перевоплощения — такое с бардами случается, но вот не знать его совершенно, не угадать один из основных канонов? Пожалуй, все же ученик. Из начинающих. Совсем, как я когда-то. И кого это я ему напомнил? Неужто так здорово вышло, что он даже узнал во мне какую-то свою мимолетную любовь? Надо бы побыстрей развеять эти его фантазии!»

— Прощу, если хлопнешь со мной пива, приятель! — самым что ни на есть «гномским» голосом сказал Якш.

«Ты хоть посмотри на меня внимательно, балбес ты эдакий!»

На глаза коленопреклоненного барда набежали слезы, и вот теперь Якш таки вздрогнул, потому что узнал незнакомца. Точней говоря, незнакомку.

«Точней говоря, какая же она незнакомка! Да мы же с ней… Да я ее… Да она меня… Нет, это я себе должен посоветовать быть внимательней!»

— А я и не знала, что ты из наших, — тихо сказала она. — Прости…

— Ни за что! — мигом нашелся Якш. — И пива ты не получишь, нахалка! Вместо этого ты немедля проводишь меня к ближайшему забору, каковой только можно здесь отыскать!

— К… забору? — ошарашенно пролепетала девушка.

— Но ведь именно так и началось наше знакомство, — авторитетным тоном пожилого профессора напомнил Якш. — Неплохо бы продолжить!

— Там еще и вино было, — с несмелым лукавством напомнила девушка. — Летнее.

— Вино — потом. Сначала — ты, — шепнул Якш, и в ее глазах вспыхнули переливчатые искры.

Якш взял ее за руку так осторожно, словно собирался играть на некоей невидимой скрипке, на струнах вод или потоках ветра, нежнейшими полутонами рассказывать миру о том чуде, которое с ним все-таки случилось.

Ведь даже то, что они встретились, чудо. Он и не надеялся, что так случится. Отыскать в безбрежном верхнем мире именно ту… ту самую…

А кроме того… это ведь настоящее, подлинное и несомненное чудо — любить женщину, которая идет с тобой по одной и той же дороге, которая, как и ты, замирая от восторга, силится угадать, что же там есть, за тем поворотом дороги…

Теперь он точно знал, что летним вином дело не ограничится. Будет еще и осеннее, а за ним зимнее и весеннее и так далее, ибо круговорот этот бесконечен, и даже смерть не в силах положить ему пределы. Она всего лишь смерть, не более, а дорога нигде не кончается, и всегда есть что-то там… там, за тем поворотом…

— Милая… — шепнул он. — Открой мне одну тайну…

— Только одну? — игриво откликнулась она. — И ты на этом остановишься?

— Разумеется, нет, — ухмыльнулся он. — Разве ты еще не поняла? Я ужасно жадный. И я хочу все твои тайны, все-все… но сначала… пожалуйста… одну… эту…

— Какую, любимый?

— Зовут-то тебя как, камнепад мне на голову?! Или как тут, наверху, выражаются, разрази меня гром! — шепнул Якш.

— Наверху? — удивленно шепнула она, целуя его. — Что значит — «наверху»?

— Значит то, что ты связалась с гномом, — откликнулся он.

— С гномом? — Она вновь поцеловала его.

— С гномом. Так ты ответишь или я должен зацеловать тебя до смерти?! Гномы знаешь, какие грозные?!

— Знаю, я и правда тогда чуть не умерла. Правда, не от поцелуев, а от того, что за ними последовало. Нужно сказать, весьма скоро последовало. Бедная девушка и вздохнуть не успела, как оказалась одной ногой в раю и даже пение ангелов услышала.

— Ну так сейчас опять услышишь. Отвечай, пока не поздно!

— Катрин меня зовут, грозный сэр гном. Ты, кстати, тоже не представился. Секретность соблюдал?

— Да нет, — усмехнулся Якш, ловя ее губы. — Ангелы на язык наступили.

— Тогда назовись скорей, а то они опять приближаются, я же чувствую!

— Не понимаю, как ты можешь любить женщину, которая у тебя кошелек украла! — скидывая с плеч одеяло, чтобы дотянуться до чаши с вином, поинтересовалась Катрин.

— Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя изумительные бедра и потрясающая талия? — ответствовал Якш, продолжая ласкать вышеназванные прелести.

— Какие банальности! — притворно нахмурясь, фыркнула девушка. — Твой учитель со стыда бы сгорел! Трудно было, что ли, подобрать какую-нибудь симпатичную метафору? И вообще — не уходи от ответа!

— Почему это «не уходи»? Обсуждать твою задницу мне кажется гораздо более интересным делом, чем отвечать на вопросы.

— Даже если их задаю я? Ой… прекрати, так же невозможно разговаривать!

— Даже если их задаешь ты, а созерцать твою задницу — еще интереснее, — и Якш решительным движением стянул с девушки одеяло.

— Ай! Отдай!

— Не отдам! Ты прекрасна — и, как все прекрасное, должна быть явлена миру! И скажи спасибо, что я не вставляю тебя в раму и не выставляю на всеобщее обозрение, словно картину!

— Спасибо! — сморщила носик Катрин.

— Всегда пожалуйста, любимая!

— И все-таки…

— Дался тебе этот кошелек!

— Дался! Ответь, пожалуйста, а то я всерьез подумаю, что у тебя нет никаких принципов.

— Так у меня их и правда нет. А кошелек… нравится тебе их воровать — воруй на здоровье, если это доставляет тебе удовольствие! Только у меня, ладно? А то остальные могут обидеться.

— Ты сумасшедший!

— Да! — горделиво подтвердил Якш. — Я такой! Вот как только на тебя гляну — тут же с ума схожу, представляешь?

— И все-таки я хочу тебе рассказать…

— Не рассказывай… не надо оправдываться. Я и так знаю, что ты не виновата. Вот просто знаю, и все.

— А я не оправдываться, я, может, пожаловаться хочу. Выслушай меня, ладно?

— А ты расскажи… так, как умеешь, — предложил Якш. — Ты спой.