Тройная метка. Истинная диких Альф (СИ) - Алая Бетти - Страница 5

Чувствую болезненный укол в сердце. Пока ехала, я совершенно не подготовилась к этому разговору. Естественно, они хотят знать, почему меня сослали. Мать, очевидно, слишком стыдится непутевой дочери…

— Он изменил мне… — тихо произношу.

Вся сжимаюсь, ожидая осуждения. Я ведь сама навязывалась. Сама поехала туда…

— Боги, — рычит дедушка. — С кем?! Как вожак может так безответственно себя вести?!

Резкий удар кулаком в стену сотрясает воздух, я подпрыгиваю от неожиданности.

— Милая… — бабушка качает головой.

Я опускаю взгляд. Ком подкатывает к горлу, а слезы снова наполняют глаза. Я же освободилась! Почему тогда до сих пор так больно?

— Я сама виновата, — тихо произношу, но где-то глубоко волчица скалится: «Нет, не виновата». — Он всегда любил мою сестру.

— Твою сестру? Он изменил тебе с Владиславой? — глаза дедушки наливаются кровью. — Ублюдок! Почему твои родители такое стерпели? Это нарушение всех волчьих законов! Унижение наследницы клана!

— Так! — бабушка, увидев мое отчаяние, звонко хлопает в ладоши. — Мы все обсудим, но сначала Еву нужно накормить. Она вон какая худенькая! Тебя откормить надо, а потом уж и думать о том, кто там тебя достоин. Не тот, прошлый… тот точно не достоин.

Дедушка хмурится.

— Да, пошли, — бросает на меня странный взгляд.

На кухне светло и просторно. Тут большая печка, но при этом современный холодильник и плита с духовкой.

В этом доме современность гармонично сочетается с чем-то былинным. Словно из русской народной сказки.

Бабушка хлопочет у плиты.

— Тебе помочь, бабуль? — порываюсь, она жестом меня останавливает.

— Отдыхай, ты с дороги, Ева. Пока лучше расскажи, что конкретно у вас там случилось. Измена альфы испокон веков считалась страшным преступлением. А теперь, я смотрю, вошло в норму?

Молчу. Не знаю, что сказать. Ведь я узнала о том, что мой отец изменяет матери. И Костя совершенно не выглядел виноватым.

Однако что-то внутри сопротивляется.

Пытаюсь найти им оправдание по привычке, потому что признать их чужими слишком страшно.

— Я не знала… — выдыхаю. — Мне сказали, что истинной связи нет уже сотни лет и поэтому…

Резкая боль внизу живота заставляет вскрикнуть. Острая, глубокая. Словно в меня вонзили раскаленные иглы.

— Что такое? — дедушка подходит ко мне. — Ева…

— Я… не знаю, — от боли из глаз начинают течь слезы. — Видимо, что-то не то съела в поезде. Живот болит.

Дедушка встает, подхватывает меня на руки. Боль не проходит. Перед глазами начинает плыть. Внутри происходит что-то странное. Моя волчица с трепетом терпит это…

Меня словно медленно клеймят…

Дедушка заносит меня в комнату, кладет на кровать. Распахивает окно.

Склоняется надо мной, хмурится, глубоко вдыхает. На секунду его глаза темнеют. Потом он выпрямляется, голос слишком ровный:

— Полежи. Я сейчас.

Он выходит, и я слышу его тревожный шепот в коридоре. Слов не разобрать.

Поднимаю футболку и расстегиваю джинсы. Не могу понять…

— Что это… — вижу в самом низу живота отметину. Словно свежая татуировка. Она еще смазана, но с каждым приступом боли все ярче выступают символы. Переплетенные между собой, непонятные.

Страх забирается под кожу, я вся леденею.

Боги… что это такое?!

Глава 6. Зов крови

Ева

Боль затухает волнами. Сначала сильная и острая, постепенно она словно перерождается во что-то иное. Более глубокое и порочное.

Низ живота стягивает мощной сладкой судорогой. Прижимаю ладони к отметине. Пытаюсь унять эту странную вибрацию.

Метка. Она будто живая.

Символы теперь кажутся магическими нитями, прошивающими мою кожу насквозь. И чем ярче они светятся, тем сильнее внутри разгорается пожар.

Мне не хватает воздуха.

Сбрасываю джинсы. Ткань невыносимо царапает бедра, ставшие очень чувствительными. Соски болезненно твердеют, упираясь в тонкую ткань лифчика. Любое движение — даже простой вдох — заставляет их ныть от желания.

Но самое пугающее — это фантомы.

Я чувствую касания там, где их быть не может.

Словно чьи-то горячие большие пальцы проводят по внутренней стороне бедра, затем выше, к самому горячему месту.

Шею обдает жаром чужого дыхания, а в ушах стоит низкий, вибрирующий рокот, от которого волосы на теле встают дыбом.

Внизу живота — безумный зуд. Трусь бедрами друг о друга, пытаясь унять это сумасшествие, но становится только хуже.

Я вся мокрая.

Это не просто возбуждение, которое я знала раньше. Это голод. Звериный, первобытный.

Когда приступ наконец отпускает, я еще долго лежу, глядя в потолок и хватая ртом воздух.

Руки дрожат.

Кое-как поднявшись, стаскиваю промокшее белье и переодеваюсь в чистое, выбирая самую свободную одежду, лишь бы ничто не касалось кожи. Боги, что со мной происходит?

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть.

— Ева, милая, я принесла обед, — раздается голос бабушки.

Она заходит с подносом, и комнату тут же заполняют умопомрачительные ароматы: мясная похлебка, густое тушеное мясо с картофелем, салат из свежей зелени, десерт с ягодами и чай.

Я всегда ела как птичка. Маленькие порции, прямая спина, безупречные манеры.

Но сейчас… едва бабушка ставит поднос, я набрасываюсь на еду.

Словно внутри меня просыпается дикое животное и требует: «Мяса! ЕЩЕ!».

Я ем жадно, мои вкусовые рецепторы обострены до предела. Это так вкусно!

Бабушка садится на край кровати. Замечаю, как она ведет носом, принюхиваясь, и в её взгляде мелькает понимание.

Жар стыда заливает лицо.

Она чует. Точно чует мой запах! Этот сладкий, мускусный аромат возбужденной самки, которым я пропахла за этот короткий день. Опускаю взгляд, стыжусь взглянуть на бабушку.

— Знаешь, — тихо начинает она, — раньше у волчиц всё было иначе. Были периоды течки. В это время мы становились особенно восприимчивы… к своим истинным парам. Это считалось совершенно естественным. Частью нашего мира.

Кусок мяса встает поперек горла. Давлюсь.

Внутри всё замирает в надежде, что бабушка права. Однако голос матери в голове тут же обрывает это предвкушение, клеймя истинность как опасный и грязный рудимент.

— Бабуль, этого же давно нет. В клане говорят, что мы эволюционировали. Истинные пары — это легенды старых волков.

Бабушка загадочно улыбается, поправляя платье.

— Все новое — это хорошо забытое старое, Ева. Природа всегда берет свое, как бы глубоко мы её ни зарывали. Просто знай: ты можешь прийти ко мне или к деду с любым вопросом. С любым. Понимаешь?

— Да… спасибо, — выдавливаю из себя, все еще не в силах поднять глаз.

Бабушка забирает пустую тарелку и направляется к двери.

На мгновение мне хочется окликнуть её.

Сказать: «Посмотри, у меня на животе клеймо! Оно болит и зовет мужчин, которых я ни разу не встречала!».

Уже открываю рот, но в последний момент прикусываю язык.

В нашей семье такие темы были под строжайшим запретом.

Обсуждать секс, желания, физиологию?

Мать сочла бы это верхом распущенности. Стыд, впитанный с молоком матери, оказывается сильнее доверия.

После обеда на меня наваливается усталость. Спускаюсь вниз, молча мою посуду. Где-то снаружи слышу голоса, поют птички. Тут так… свободно.

Дедушка сидит в кресле у камина с книгой в руках.

— Хочу немного поспать, — топчусь на пороге гостиной.

— Как ты, внучка? — дедушка хмурится, я чувствую, как он напряжен.

— Хорошо. Правда. Тут… так легко дышится.

Дед пристально смотрит на меня. Его глаза кажутся темнее обычного.

— Если вдруг… почувствуешь что-то странное или испугаешься — я рядом, Ева. Помни об этом.

Киваю и быстро ухожу к себе. Стоит голове коснуться подушки, как проваливаюсь в сон.

Мне снятся они. Те, кого я не знаю, но кого чувствую всем своим естеством.