СМЕРШ - 1945. Книга вторая (СИ) - Барчук Павел - Страница 6

Митя умчался выполнять поручение в таком настроении, будто ему орден вручили. Он вообще выглядел неприлично счастливым. После того, как его позвали в кабинет и рассказали детали операции, лейтенант снова включил того дебиловатого комсомольца, которым он прикрывает свою истинную суть.

Вадис даже с сомнением переспросил Карася, уверен ли тот, что Светлов справится с задачей. Капитан с абсолютно серьёзным лицом заверил начальника Управления, что лучше Мити роль Раабе никому не сыграть. Сомнения Александра Анатольевича никуда не делись, но спорить с Мишкой он не стал. В конце концов, ему как командиру виднее.

Сам Вадис занялся решением вопроса нашего выхода на немецкую территорию. Тут хочешь не хочешь, а надо было согласовывать всё с соседями, со 2-м Белорусским.

Пока все были при деле, я занялся детальной проработкой легенды, потому что пока в некоторых местах она сильно провисала.

Со Светловым всё понятно. Он у нас штурмбаннфюрер СД Отто Раабе из Шестого управления.

А вот дальше начинались вопросы.

Штурмбаннфюрер, который в марте сорок пятого катается по Померании в одиночку и сам крутит баранку, — это не офицер, это анекдот. Значит, при нём должны быть люди. Как минимум шофёр. Желательно ещё кто-то.

Только вот люди при офицере СД не могут быть немыми, их тоже могут о чём-то спросить на посту или на самой станции. Мой немецкий можно назвать неплохим, Мишкин откровенно хреновый.

Поэтому…

Карась будет играть роль пленного. Русского пленного, естественно. Это объяснит и ранение, и незнание языка. Я стану конвойным, которого офицер СД взял в помощь для транспортировки арестанта. Конвойный может быть уроженцем той же Польши или Прибалтики, это допустимо. Отсюда мой зверский акцент. Но опять же, конвойного никто расспрашивать не станет. Его роль — молчаливое сопровождение. Идеально.

Осталась ещё одна позиция — нам нужен шофёр. Не для статуса, а как факт. Тачка будет немецкая, в ней ни я, ни Карась, ни тем более Светлов в случае какой-то технической аварии никогда не разберёмся. Кроме того, водим мы все трое неплохо, но не так, как надо для операции. Вернее, как водит Светлов, я не в курсе, возможно, он Шумахер советского разлива, но офицер СД сам за руль не сядет. В общем, с шофёром пока засада. Брать Зотова категорически нельзя. Карась сказал всё правильно, Лёня не умеет притворяться.

В двадцать минут двенадцатого в кабинете, где я занимался созданием легенды, появился Карасев. Он сразу с ходу промаршировал к окну, махнул мне рукой.

— Иди глянь.

Я поднялся из-за стола, подошёл к напарнику, который со счастливой физиономией пялился во двор.

На улице, прямо напротив крыльца, стоял «Опель». Закрытый кузов, четыре двери, тёмно-серый, весь в подтёках грязи.

— «Капитан», — сообщил Карась с интонацией человека, который только что вынес из горящего дома котёнка. — Тридцать девятого года. Из трофейного парка. Зверь, а не машина. Ну? Кто молодец?

Я заверил Мишку, что он не просто молодец, а настоящий волшебник, достал нам идеальный автомобиль. Потом осторожно принялся рассказывать ему легенду. Осторожно, потому что не знал, как Карась отреагирует на отведённую ему роль.

Капитан выслушал меня молча, все мои доводы. Ни разу не перебил.

Я закончил, уставился на товарища. Ждал резких возражений или хотя бы тяжёлого, выразительного вздоха с упоминанием всех моих родственников до десятого колена.

Предложить бывшему ростовскому марвихеру, нынешнему старшему оперуполномоченному, который ни под кого не прогибается, роль бесправного, связанного пленного — идея на грани фола.

Но Мишка, к моему удивлению, даже не поморщился. Он пожевал губами, быстро прикинул расклад в голове и вдруг криво усмехнулся.

— А что, старлей… Толково, — выдал Карась, потирая подбородок. — В этом что-то даже есть. Буду сидеть на заднем сиденье, зыркать исподлобья да молчать в тряпочку. С разговорами никто лезть не будет, соответственно, угрозы провала нет. Рука опять же раненая. Бинтами грязными замотаем — будет выглядеть очень правдоподобно. Идеальный маскарад.

Всё-таки Мишка — опер от бога. Эго своё засунул куда подальше, сразу оценил оперативную выгоду.

— Вот и ладненько, — кивнул я.

— Идём вниз, Соколов, — Карась мотнул головой в сторону двери. — Сам посмотришь на нашу карету вблизи. Зверь, а не машина!

Мы вышли из кабинета, спустились на первый этаж и вывалились во двор.

Картина перед нами открылась весьма забавная. Возле тёмно-серого трофейного «Опеля» происходило активное движение. Создавал это движение Сидорчук. Он наворачивал круги вокруг автомобиля, приседал, заглядывал под днище, любовно оглаживал полированные бока. Выглядел старшина при этом как та самая лиса из басни про ворону и сыр. Только в качестве сыра выступала немецкая тачка. Ильич только что слюни не пускал на неё.

Увидев нас, Сидорчук тут же бросился навстречу. Его широкое, простоватое лицо буквально светилось от неподдельного восторга.

— Товарищи командиры! — с ходу выпалил он. — Вы поглядите, какая цаца!

Старшина тут же крутанулся на месте и поскакал обратно к автомобилю. Замер возле него и ласково похлопал ладонью по гладкому металлу капота.

— Это ж песня, а не машина! «Опель Капитан»! Движок — рядная шестёрка, два с половиной литра. Пятьдесят пять лошадок! Прёт как танк, а идёт мягко, любую колдобину проглотит и не подавится. Подвеска передняя независимая. Кузов закрытый, несущий! Немец всё-таки умеет железо делать, стервец.

Сидорчук говорил всё это таким тоном, будто перед ним не машина, а любимая женщина, которую надо склонить к сожительству.

— Я ж такую ласточку аккурат пару месяцев назад перебирал! — гордо заявил он. — Досталась нам от бежавшего фрица. Там такое нутро… — старшина закатил глаза и причмокнул губами. — Просто чудо какое-то. Каждая шестерёночка на своём месте.

Мы с Карасём синхронно, не сговариваясь, переглянулись. Судя по всему, нам обоим пришла в голову одна и та же мысль — вот он, наш идеальный водила. Человек, который не просто умеет крутить баранку, а знает конкретно эту немецкую машину изнутри.

Правда, оставалась одна малюсенькая, но критически важная деталь. Сидеть за баранкой и отмолчаться на постах не получится, это подозрительно. Если фрицы зададут дежурный вопрос, шофёр должен что-то им грамотно гавкнуть в ответ.

Карась прищурился. Шагнул к машине, небрежно опёрся бедром о крыло и вкрадчиво поинтересовался:

— Слышь, Ильич… А скажи-ка мне, как у тебя с языком Гёте и Шиллера? По-немецки шпрехаешь?

Сидорчук растерянно посмотрел на капитана, потом на меня, словно не понимал, с хрена ли Мишка задаёт подобные вопросы.

— Дык… — почесал он затылок.

— Скажи что-нибудь на немецком, — перебил его капитан. — Что угодно.

Старшина пожал плечами и вдруг совершенно спокойно, с жёстким гортанным выговором, выдал:

— Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit!

Произношение у старшины было… может, не чисто берлинское, но настолько уверенное и правильное, что любой обзавидуется. Никакого тебе классического рязанского «хенде хох».

Челюсть Карася медленно поползла вниз. Впрочем, как и моя. Прежде вопрос лингвистических талантов Ильича не вставал, потому что не было необходимости. Он просто крутил баранку и вносил свой вклад в работу контрразведки на уровне шофёра. А тут вдруг такой сюрприз.

— Охренеть… — только и смог выговорить капитан. — Ильич, а ты чего так чешешь-то?

— Дык со школы, товарищи командиры, — скромно потупился Сидорчук, хотя в глазах его плясали смешинки. — У нас немецкий вёл настоящий немец. Из поволжских. Карл Фридрихович. Ох и лютый был старик, царство ему небесное! За неправильное произношение указкой по пальцам лупил так, что искры из глаз сыпались. Мы у него тексты наизусть зубрили. Вот и вколотил намертво. Я ихнюю грамматику и выговор до конца жизни не забуду. От зубов отскакивает.

Мы с Мишкой снова переглянулись. Только теперь в глазах капитана читался откровенный, нескрываемый восторг.