СМЕРШ - 1945. Книга вторая (СИ) - Барчук Павел - Страница 25

Я встал с другой стороны, у торца пакгауза. Оперся плечом о стену, закинул МР-40 за спину, чтобы не бросался в глаза, и тоже закурил.

Сигареты, кстати, были немецкие. Об этом позаботились ещё в Управлении, вместе с формой и документами. Мелочь, а важная. Сунь я сейчас в зубы «Беломор» или свернул бы Ильич козью ножку с махоркой — любой внимательный фриц срисовал бы нас в два счёта. Русский табак ни с чем не спутаешь, ни по виду, ни по запаху. На такой ерунде и палятся.

Самое лучшее в выбранных позициях — мы видели друг друга. Между нами метров сорок открытого пространства, и при нужде подать знак — дело пары секунд. Кивок, движение руки, поворот головы. Договорились заранее: если Ильич нашёл «клиента» — снимает кепи и обтирает лоб. Если я — сплёвываю и растираю сапогом.

Дальше оставалось только наблюдать.

Народу из зала ожидания и обратно шло много. Дверь хлопала не переставая. Солдаты, унтеры, какие-то тыловые чины с портфелями, санитары. Курили, толкались, ругались. Кто-то тащил ящик, кто-то дрых прямо на ступеньках, привалившись к стене.

Первого кандидата я приметил минут через пять. Здоровенный ефрейтор, вышел размяться, встал у стены. По комплекции — почти то, что надо. Я уже потянулся сплюнуть, но осёкся. Ефрейтор был не один. Из двери следом вывалились ещё двое, обступили его, задымили. Компания. Такого не уведёшь — хватятся сразу, свои же и поднимут крик.

Мимо.

Второй появился тоже достаточно быстро. Одиночка, то, что нужно. Но мелковат в плечах. Форма на Карася не налезет.

Я поймал взгляд Сидорчука. Тот еле заметно повёл плечами. Мол, у меня тоже пусто. Продолжаем.

Так мы проторчали ещё минут пятнадцать. Один не подходил комплекцией, второй шёл в компании, третий вообще оказался при офицере — денщик, не иначе. Народ сновал туда-сюда, а нужного всё не было. Я начал потихоньку закипать. Часики тикают, а мы стоим столбами и курим как паровозы. Того и гляди скоро закапает из одного известного места.

И тут наконец удача повернулась к нам лицом.

Из зала ожидания выскочил фельдфебель. Именно выскочил, будто куда-то сильно торопился. Один, без товарищей и сопровождающих. Крупный, широкоплечий, ростом с Карася, может, чуть повыше. Шинель добротная, сапоги справные — не окопник, а из тех, кто при тыле кормится. Идеально.

Фельдфебель не просто шёл, он почти бежал, но почему-то нетвёрдой походкой, прижимая руки к низу живота. Почти к паху. Физиономия у него была страдальческая. Такая… сосредоточенно-мученическая. Он шустро и целеустремлённо двигался в дальний конец перрона — туда, где за пакгаузом темнел глухой закуток между складом и торцом состава.

Я чуть не рассмеялся от облегчения, потому как ситуация складывалась лучше, чем мы рассчитывали.

Фрицу явно приспичило в сортир. Причём конкретно так приспичило, судя по походке и выражению лица. А самое главное, он двигался как раз в тот самый тёмный угол, куда мы и собирались заманивать жертву. И тут нам повезло дважды. Фельдфебель не рискнул бежать до нужника, который на вокзале тоже имелся. То ли по причине сильного желания облегчить мочевой пузырь, то ли просто не хотел толкаться среди стремящихся посетить клозет.

Лучше не придумаешь. Не придётся подходить, разговаривать, светиться. Клиент сам идёт куда надо.

Я поймал взгляд старшины, сплюнул на землю, растер. Как договаривались. Затем мотнул головой в след фельдфебелю.

Ильич проследил, куда я показываю, всё понял. Сунул сигареты в карман, поднялся с ящика — вроде как размял ноги — и двинулся неспешно в ту же сторону, забирая по дуге. Он держался поодаль, страхуя. Его задача теперь — не участвовать, а стеречь. Смотреть, чтобы в закуток случайно не забрёл кто-то ещё. И если забредёт — заболтать, увести, спровадить.

Я отлепился от стены, пошёл за фельдфебелем.

Не спеша, вразвалочку. Просто ещё один служивый, которому тоже, видать, приспичило. На забитой станции таких — половина, у сортиров вечно очередь, а нужники переполнены, вот народ и разбредается по углам.

Фельдфебель нырнул за пакгауз, в темноту. Я прибавил шагу.

Закуток оказался что надо. Узкий проход между кирпичной стеной склада и бортом товарного состава. Небо на востоке уже понемногу серело — ночь отступала, близился рассвет, который в здешних местах наступает ближе к шести утра. Но в тесном проходе ещё держалась плотная тень.

Прежде чем нырнуть следом, я на секунду задержался у угла пакгауза. Оглянулся. Проверил, не увязался ли за фельдфебелем ещё кто, не смотрит ли кто в нашу сторону. Никого не было. Вот и чудненько.

Фельдфебель уже расстегнулся, привалился одной рукой к стене, занялся своим неотложным делом и обо всём на свете забыл. Оно и понятно — не до бдительности человеку, когда терпел до последнего.

Я подошёл сзади. Тихо, мягко, перекатываясь с пятки на носок.

Бить по голове — ненадёжно. Это в кино показывают, как ударом по затылку герой вырубает соперника на полдня. В реальности хрен там. Пара минут, если повезёт. То есть очнётся наш фриц в процессе раздевания и начнёт орать. Поэтому мы применим совсем другой приём.

Метр. Полметра.

Фельдфебель что-то довольно замычал себе под нос, занятый своим неотложным делом.

Я рванул вперёд, захватил его шею локтевым сгибом, пережал сонную артерию, потянул на себя. Немец дёрнулся, засипел, вскинул было руки — но поздно. Кровь к башке перестала поступать, и через несколько секунд он обмяк, повис на мне кулём.

Готово.

Я обернулся, свистнул в сторону, где караулил Ильич.

Сидорчук возник рядом мгновенно, будто только этого и ждал. Мы подхватили обмякшее тело — я под руки, старшина за ноги — и уволокли ещё глубже в закуток, под самый борт товарного вагона, в непроглядную тень.

Ильич шустро метнулся назад, высунул нос из-за угла, оглядел прилегающую территорию.

— Чисто, — шепнул он, вернувшись. — Никого.

— Работаем.

Мы принялись стягивать с фрица форму. Быстро, деловито, в четыре руки. Шинель долой. Ремень и китель туда же. Сидорчук взялся за правый сапог, я за левый.

И вот тут наш красавец начал подавать признаки жизни.

Фельдфебель завозился, замычал, веки его задёргались. Здоровый оказался, чёрт. Другой бы после такого захвата ещё десять минут овощем провалялся, а этот уже глаза закатывает, воздух ртом ловит.

— Да что ж ты, сука, такой крепкий, — процедил я сквозь зубы.

Пришлось снова браться за дело. Прихватил за шею, придавил. Фельдфебель обречённо булькнул и опять уплыл в беспамятство.

— Кабан здоровый, — прокомментировал Сидорчук, сдёргивая сапог. — Такому раза мало.

Мы стянули с немца всё до исподнего. Сложили в кучу.

Атмосфера, царящая на станции, играла нам на руку. Где-то сипел, стравливая пар, паровоз. Дальше, на путях, с грохотом сцеплялись вагоны — тяжёлый металлический бум прокатывался по всей округе. Гудки, крики сцепщиков, скрежет тормозов. В этой какофонии наша возня в тёмном закутке тонула без остатка.

Только потянулся за верёвкой, которую прихватили из машины, чтоб вязать фрица, как эта сволочь снова застонала. Громче прежнего.

Ну хватит.

— Достал, дебила кусок, — буркнул я.

Потом без всяких размышлений схватил автомат, приложил фрица по затылку. Не в полную силу, ровно чтоб угомонился и не мычал. Фельдфебель обмяк окончательно.

Дальше пошло по накатанной. Руки и ноги стянули верёвкой. В зубы затолкали скрученную тряпку, оторванную от подкладки. Сверху перетянули лоскутом, чтоб не выплюнул.

Теперь наш пассажир был готов к путешествию: связан, заткнут, и самым бессовестным образом раздет до портков.

Оставалось последнее, самое важное. Пристроить фельдфебеля в поезд. Только сначала — определиться, в какой именно. Тащить связанное тело наугад, высматривая подходящий вагон, — верный способ спалиться. Значит, первым делом выбираем поезд, а потом несём. Прицельно, одним рывком.

Я оставил Сидорчука сторожить нашего голого «клиента», а сам высунулся из-за угла пакгауза и окинул взглядом пути.